Мать глубоко вздохнула.
-- Жена, ты не разсердишься? продолжалъ отецъ заискивающимъ голосомъ.
-- Чего?
-- Нѣтъ, ты скажи мнѣ, разсердишься или нѣтъ?
-- Да чего же я стану сердиться?
-- Да кто же тебя знаетъ. Ты, въ послѣднее время, просто изъ рукъ вонъ зла сдѣлалась.
-- Хотѣла бы я видѣть другую на моемъ мѣстѣ. Запѣла бы она тебѣ не то еще. Однако, что хотѣлъ ты сказать?
-- Знаешь, Сара, наша дѣвка хоть куда, пора серьёзно подумать о ней.
-- Еще бы!
-- Мнѣ приглянулся одинъ, изъ конторскихъ...
-- Ни слова. Я этой безбожной сволочи на порогъ не пущу.
-- Вотъ уже и разъярилась, еще не дослушавши. Увѣряю тебя, Ревекка, юноша -- хоть куда. Красивъ, уменъ, конечно не ученый, да Богъ съ ней съ этой ученостью, лишь бы Сарѣ хорошо жилось. Приданаго вѣдь у насъ -- Богъ подаетъ; нечего, значитъ, высоко залетать, а этотъ хорошее жалованье получаетъ, мастеръ своего дѣла, хорошо порусски пишетъ и говоритъ.
-- Безбородникъ, небось?
-- Да у него борода еще и не показывалась.
-- Голозадникъ, конечно?
-- Что толковать тамъ о пустякахъ! Такая мода пошла, и баста. Притомъ, когда будетъ твоимъ зятюшкой, передѣлаешь по своему. Ты вѣдь у меня на это мастерица.
Послышался сочный поцѣлуй.
-- А его родители? Ты ихъ знаешь?
-- Нѣтъ. Какое намъ дѣло до его родныхъ. Нечего заботиться о ясляхъ, коли конь хорошъ.
-- Ну, ужь за это извини; я изъ незнакомаго роду не приму въ свой домъ.
-- Какъ знаешь, отрѣзалъ съ досадою отецъ и замолчалъ.
-- Зельманъ! позвала мать. Отецъ не отвѣчалъ.
-- Зельманъ! повторила мать.
-- Оставь меня, я спать хочу.
-- Не бѣсись же, Зельманъ, задабривала мать.
-- Ты и праведника взбѣсишь своимъ глупымъ упорствомъ.
-- А такъ-какъ ты не праведникъ, то могъ бы и не чваниться.
-- Что тебѣ нужно?
-- Ты вотъ заботишься о Сарѣ, а забываешь, что у насъ есть старшій сынъ; прежде надобно его пристроить.
-- Ну, онъ и обождетъ.
-- Ты никакъ съ ума спятилъ. Какъ это обождетъ? Слыханое ли дѣло, чтобы младшій членъ семейства вступилъ въ бракъ прежде старшаго? Развѣ ты такіе порядки заведешь?
-- Его я хотѣлъ бы отдать въ науку.
-- Въ какую такую науку?
-- Ты же знаешь давнишнюю мою мечту, сдѣлать сына докторомъ. У него хорошія способности...
-- Тсс... ни слова больше. Я скорѣе отдамъ Срулика въ рекрута, скорѣе задушу его собственными руками, чѣмъ сдѣлаю съ него ренегата (мешумедъ).
-- Ишь, злая какая! подумалъ я, еще больше навостривъ уши.
-- Ты, Зельманъ продолжала мать: -- пригласи конторскихъ. Если молодой человѣкъ понравится мнѣ, то можно будетъ условиться, а свадьбу все-таки отложимъ до тѣхъ поръ, пока не оженимъ сына. Иначе и думать не смѣй, Зельманъ!
-- Пригласи! но какъ пригласить? нужно убрать наше жилище хоть какъ-нибудь, да дѣтей и Сару пріодѣть, а денегъ гдѣ взять?
-- А ты бы попросилъ откупщика выдать тебѣ впередъ.
-- Попросить? Такъ и дастъ, держи карманъ!
-- Объяснишь, какая необходимость и -- дастъ.
Наступило молчаніе.
-- Хотѣлось бы мнѣ знать, что будетъ изъ нашего Сруля, начала мать опять.
-- А что?
-- Да то, что онъ цѣлые дни баклуши бьетъ. Ты бы его отдалъ какому-нибудь учителю, а то, чортъ знаетъ, что изъ него выйдетъ.
-- Ну, ужь извини, матушка, учителямъ не изъ чего платить намъ.
-- Хоть самъ бы ты съ нимъ позанялся.
-- Когда прикажешь, не по ночамъ ли?
-- Ну, хоть товарища {Хаверъ. По окончаніи талмудейскаго курса, для большаго усовершенстклани, соединяются два-три молодыхъ quasi-ученыхъ и занимаются вмѣстѣ уже на собственный счетъ.} отыскалъ бы ему, все-таки лучше, покрайней мѣрѣ на глазахъ торчать не будетъ, какъ бѣльмо какое.
-- И дровъ таскать тебѣ не будетъ, добавилъ я шопотомъ.
-- Я поручу знакомому меламеду отыскать ему товарища. Я просилъ уже нашего конторщика, поучить Сруля русскому письму и конторской части.
-- Этого еще недоставало, тамъ его еще не было!
Разговоръ прекратился и на этотъ разъ не возобновлялся больше.
Меня разговоръ родителей привелъ въ восторгъ. Я изъ него почерпнулъ одно: что въ скорости я буду одѣтъ, обутъ и слѣдовательно... Отъ этой мысли сердце запрыгало у меня въ груди. Что же касается до видовъ, какіе имѣютъ на меня родители, это меня ничуть не интересовало. На свой докторскій дипломъ я давно уже махнулъ рукою и вообще о будущемъ не заботился.
Чрезъ нѣкоторое время я, къ великой моей радости, балъ одѣтъ и обутъ по послѣдней модѣ. Грубая, бумажная матерія, изъ которой шились еврейскіе кафтаны и изъ которой былъ сшитъ и мой новый кафтанишко, имѣла цвѣтъ не черный, лоснящійся, какъ гуттаперчевые плащи, а сизый, матовый; стоячій воротникъ моего кафтана былъ непомѣрно высокъ и щекоталъ меня подъ ушами; мои нанковые шараварики уже не завязывались тесемками выше колѣнъ, а спускались гораздо ниже и скромно прятались въ нечерненныя голенища моихъ, солдатскаго издѣлія, сапоговъ; въ моемъ кафтанѣ со шлейфомъ обрѣталась лишняя прорѣха, куда можно было засунуть руку для пущей важности. Снаружи прорѣха эта имѣла видъ кармана, но въ сущности это былъ не карманъ, а что-то такое, экстраординарное, для меня совершенно непонятное. Впослѣдствіи, когда я пристрастился въ музыкѣ, я нашелъ этому сверхштатному, обманчивому карману должное назначеніе. Еще позже я подмѣтилъ, что еврейскіе рыцари кармановъ пользуются этой прорѣхой, чтобы удобнѣе спрятать, подъ широкой и длинной полой кафтана, стащенную вещь. Въ моемъ кафтанѣ было одно громадное неудобство: рукава были длиннѣе рукъ, на цѣлую четверть аршина. Какъ я ни протестовалъ противъ этого, какъ ни доказывалъ, что эти два длинныхъ мѣшка лишаютъ меня окончательно употребленія рукъ, мать ни за что не рѣшалась укоротить ихъ.