-- Какъ невидимкой?
-- А такъ. Ты все и всѣхъ видѣть будешь, а тебя никто не увидитъ, какъ будто тебя и на свѣтѣ нѣтъ.
-- Хорошая штука.
-- Ты понимаешь, что съ такимъ средствомъ сдѣлать можно?
-- Еще бы! Можно натворить чудеса еще почище англійскаго милорда!
Я засмѣялся. Онъ обидѣлся.
-- А ты что сдѣлалъ бы, будучи невидимкой? продолжалъ я испытывать его.
-- Я ночью явился бы къ полицмейстеру и сказалъ бы ему на ухо: "Если съ завтрашняго дня ты строго-на строго не прикажешь твоимъ квартальнымъ и десятскимъ не обижать евреевъ и не грабить ихъ, то я тебя задушу".
-- А еслибы онъ тебя зашиворотъ, да розгами?
-- Да вѣдь я же невидимка!
-- Ахъ да! Я и забылъ объ этомъ.
-- Какъ бы я былъ счастливъ тогда! Сруль даже прослезился при этой мысли.
-- Въ чемъ же дѣло стало? Попытайся.
-- Легко сказать: попытайся, а какъ?
-- Въ той книгѣ описывается же средство сдѣлаться невидимкою,-- ну, и слѣдуй ему.
-- Ахъ, это вѣдь трудно!
-- Что-жь надобно для этого сдѣлать?
-- Надобно строго поститься цѣлыя сутки. Это вопервыхъ. Потомъ, надобно съ Кавона (сосредоточено) молиться, потомъ съ большимъ вниманіемъ нѣсколько разъ повторить одинъ извѣстный псаломъ, да надобно еще предъ молитвой очистить себя купаньемъ въ живомъ источникѣ.
-- Ну, что-жь и сотворимъ все это въ аккуратности. Что за важность, вещи все возможныя.
-- Какъ же это устроить, Сруликъ?
-- А вотъ какъ. На дняхъ у насъ будетъ постъ семнадцатаго тамуза (іюня). Этимъ днемъ мы воспользуемся и будемъ поститься самымъ строгимъ образомъ, даже не полоща утромъ рта водою. Предъ закатомъ солнца, мы выкупаемся въ общественной миквѣ {Женская купальня для религіознаго омовенія, по прошествіи четырнадцатидневнаго менструаціоннаго періода.}, затѣмъ придемъ сюда, помолимся и прочитаемъ псаломъ.
Такимъ образомъ мы рѣшили испытать средство сдѣлаться невидимками. Обыкновенно я чувствовалъ ужасныя страданія, когда мнѣ приходилось поститься цѣлыя сутки, но на этотъ разъ, въ виду предстоящаго опыта, я собралъ всю свою силу воли и подчинилъ свой желудокъ высшимъ цѣлямъ. Я постился примѣрно, а о моемъ товарищѣ и говорить нечего. Предъ закатомъ солнца, мы три раза окунулись въ мутно-зеленоватыхъ струяхъ общественной женской купальни, и съ молитвенникомъ и псалтыремъ въ рукѣ, отправились въ нашъ любимый лѣсокъ. Сруль дрожалъ отъ внутренняго волненія, какъ въ лихорадкѣ. Я ободрялъ его, хотя и самъ нуждался въ ободреніи. Какой-то суевѣрный трепетъ охватывалъ меня при мысли, что я невидимъ и совершаю чудеса. Мнѣ какъ-то и не вѣрилось, и въ тоже время хотѣлось вѣрить. Въ лѣсу мы усердно помолились, глубоко вдумываясь въ смыслъ каждаго слова молитвы. Между тѣмъ наступили сумерки; затѣмъ на небѣ кое-гдѣ замерцали далекія звѣзды. Кругомъ стояла мертвая тишина, и съ каждой минутой мракъ въ лѣсныхъ кустарникахъ все больше и больше сгущался. Насъ обуялъ какой-то непонятный ужасъ.
-- Сруликъ, бросимъ все и уйдемъ отсюда, началъ умолять меня товарищъ.
-- Ни за что. Начали, и кончимъ. Нечего уже отступать назадъ, коли затѣяли. Что будетъ, то будетъ. Псалтырь читать!
Сруль не смѣлъ ослушаться. Семь разъ повторили мы одинъ и тотъ же псаломъ, долженствовавшій завершить чудо изъ чудесъ.
Мы читали ровно, и кончили разомъ.
-- Жмурь глаза, Сруль! скомандовалъ я товарищу.
Мы оба зажмурились.
-- Открой глаза, Сруль! скомандовалъ я вторично ^черезъ минуту.
Мы оба открыли глаза.
-- Ты видишь меня, Сруль?
-- Вижу, отозвался Сруль полушопотомъ: -- а ты?
-- Тоже вижу..
-- Кого?
-- Тебя.
-- Что-жь это такое?
-- Стой, Сруль, мы, можетъ быть, видимъ другъ друга потому, что мы оба невидимки; посторонній, быть можетъ, и не увидѣлъ бы насъ...
Въ эту минуту что-то зашелестѣло въ ближайшемъ кустѣ, листья зашевелились и вѣтви раздвинулсь. Мы обмерли со страха, до того, что не могли двинуться съ мѣста.
-- Ха, ха, ха. Ослы! Я посторонній человѣкъ и тоже васъ вижу, раздался какой-то необыкновенный голосъ, и въ то же мгновеніе, изъ куста выскочилъ человѣкъ и схватилъ насъ за руки.
-- Шла Іероэлъ {"Внемли Израиль! Нашъ Іегова есть Богъ единый". Восклицаніе этой чудотворной фразы срывается съ устъ еврея при всякомъ испугѣ. Евреи вѣрятъ, кто восклицаніе это парализуетъ всякое діавольское навожденіе.}, дико закричалъ мой товарищъ и рванулся, но напрасно: его крѣпко держали.
Я совсѣмъ потерялся и не дѣлалъ ни малѣйшаго движенія.
-- Чего горланишь, чего отмаливаешься, дуракъ? Я не чортъ. Такой же жидъ какъ и ты, только поумнѣе.
Съ этими словами человѣкъ этотъ потащилъ насъ за собою до самой окраины лѣска. Мы безсознательно влачились за нимъ.