Записки еврея

 -- Но какимъ же образомъ ты дошелъ до этого?

 -- Убирайтесь. Эта длинная исторія.

 -- Нѣтъ, разскажи, голубчикъ.

 Онъ долго смотрѣлъ намъ въ глаза молча.,

 -- Ну? ну? понуждали мы его.-- Кто были твои родители?

 -- У меня не было ихъ. Если я только родился отъ кого-нибудь, то не иначе какъ отъ обезьяны и верблюда. Я похожъ на обоихъ. Я терпѣливъ и горбатъ, какъ мой отецъ, и уродливъ, шкодливъ и золъ какъ моя черномазая мамаша.

 Онъ раскрылъ свою широкую пасть и такъ звѣрски щелкнулъ зубами, что мы оба невольно откинулись назадъ.

 -- Ну, вотъ такъ? я явился неизвѣстно откуда, питался чужимъ хлѣбомъ, пока выросъ. А потомъ началъ кусаться собственными зубами и кусаю до сихъ поръ, кого ни попало.

 -- Но гдѣ же ты учился?

 -- Въ талмудъ-торе {Всякое еврейское общество, мало-мальски благоустроенное, имѣетъ извѣстный источникъ доходовъ длх содержанія сиротъ мужескаго пола и для обученія ихъ еврейской грамотѣ и талмуду.}, на общественный счетъ. Меня кормили общественною гнилью, одѣвали въ общественныя тряпки и пороли общественными розгами.

 -- Ты охотно учился?

 -- Я? охотно? за кого вы меня принимаете? Я терпѣть не могъ книгъ, но всякая дрянь сама мнѣ въ голову лѣзла, и приставала тамъ какъ смола, такъ что и выжить ее уже нельзя было.

 -- Ну, а потомъ?

 -- Потомъ, когда въ моей головѣ накопилось на столько дряни, чтобы прослыть еврейскимъ ученымъ, нашелся какой-то денежный болванъ и нанялъ меня въ мужья своей дочери -- уроду. Надоѣла мнѣ тяжкая обязанность, я протеръ глазки приданому жены, и слишкомъ уже закусилъ удила, такъ что долженъ былъ удрать... Теперь я, вотъ тутъ.

 -- Ну, а дѣтей у тебя нѣтъ?

 -- Кажется, есть. Впрочемъ, чортъ ихъ знаетъ. Пусть себѣ другіе няньчатся, мнѣ-то какое дѣло!

 -- Откуда ты набрался научныхъ именъ? Въ талмудѣ же ихъ нѣтъ? полюбопытствовалъ Сруль.

 -- Я подружился съ однимъ нѣмецкимъ учителемъ, горчайшимъ пьяняцею, а еще болѣе горчайшимъ философомъ. Я его поилъ, а онъ мнѣ вѣчно болталъ. Вотъ я и нахватался вершковъ.

 -- А ты развѣ понимаешь нѣмецкій языкъ?

 -- Еще бц. Покажи мнѣ хоть одного еврея, незнающаго говорить понѣмецки или пѣть? Евреи, вообще, странный народъ.

 -- Чѣмъ?

 -- Они цѣлые дни моются и вѣчно запачканы; всю жизнь учатся и остаются круглыми невѣждами; вѣчно работаютъ, торгуютъ, шахруютъ -- и умираютъ нищими; вѣчно лечатся -- и постоянно больны.

 -- Отчего же это?

 -- Оттого, что во всей жизни еврея, во всѣхъ его нравственныхъ и физическихъ работахъ, нѣтъ ни системы, ни здраваго смысла. Куда вамъ понять меня, крысы!

 -- По какому случаю ты удралъ изъ родины?

 -- Еврейчики вздумали меня наказать.

 -- За что же?

 -- Мало-ли за что? за многое: за то, что я смѣялся надъ ними и надъ ихъ мудростью, за то что я ихъ допекалъ и за то, что я кутилъ въ трактирахъ съ моимъ нѣмцемъ, за то что я не питалъ любви къ моей законной уродинѣ. Вздумали-было впихнуть меня въ рекрутскую шинель, да горбы мои показали имъ кукишь.

 -- Такъ что же заставило тебя бѣжать?

 -- Сотворилъ крупную штуку. Пустилъ имъ мертвеца.

 -- Какъ, пустилъ мертвеца?

 -- А вотъ какъ. Въ городѣ жилъ еврей, ссорившійся постоянно съ кагаломъ. Этотъ еврей -- возьми да и умри. Кагалъ, чтобы отомстить ему, заартачился хоронить его, пока дѣти не уплатятъ круглую цифру за его погребеніе. Цифры этой наслѣдники не въ силахъ были уплатить. Трупъ умершаго, обмытый, одѣтый въ загробный бѣлый мундиръ, лежитъ день, другой и ждетъ командировки. Но напрасно. Онъ уже протестуетъ особымъ запахомъ, но кагалъ и знать ничего не хочетъ. Я узналъ, объ этомъ, и забралъ себѣ въ голову подгадить кагалу. Я имѣлъ нѣсколько друзей, такихъ же негодяевъ, какъ и я. Мы и обдѣлали дѣльцо. Недалеко отъ еврейскаго, стараго кладбища, жилъ въ своей хаткѣ на курьихъ ножкахъ одинокій, бѣднѣйшій еврей-мясникъ, нализывавшійся иногда мертвецки. Это тогда случалось съ нимъ семь разъ въ недѣлю, а этотъ разъ продолжалось сутки. Угадайте теперь, когда былъ онъ трезвъ?

 -- Никогда, отвѣтилъ наивно Сруль.

 -- О, умница! Изъ тебя выйдетъ великій математикъ. Вотъ къ этому мяснику и отправился я съ однимъ изъ моихъ друзей, запасшись штофомъ крѣпчайшей водки и двумя простынями. Зашли мы къ нему въ качествѣ могильщиковъ, собирающихся приступить къ своей печальной работѣ. Чрезъ часъ, мясникъ лежалъ уже мертвецки пьянымъ. Мы раздѣли его, сшили ему саванъ по всей формѣ, и одѣли. Этимъ временемъ, нѣкоторые изъ нашихъ союзниковъ отправились къ кагальному старостѣ и убѣдили его позволить имъ перенесть мертвеца, за погребеніе котораго шелъ еще торгъ, и въ то же время пустили слухъ о смерти мясника. Какъ только получено было дозволеніе, мы принесли настоящаго мертвеца въ хату мясника и положили тутъ ногами къ двери, какъ водится, а пьянаго мясника отнесли на кладбище и положили въ хатѣ сторожа. Часа чрезъ два, когда было все обдѣлано, явились молодцы изъ хевра-кадиша (общество погребенія) и обрадовавшись, что мы совсѣмъ приготовили мнимаго мясника въ погребенію, взвалили трупъ его на телегу, наскоро вырыли яму и похоронили бѣдняка безъ особенныхъ торжественностей. Такимъ образомъ нелюбимецъ кагала былъ похороненъ кагаломъ же безъ собственнаго его вѣдома. Мясникъ, между тѣмъ, спалъ сномъ праведниковъ въ хатѣ сторожа, охраняемый однимъ изъ нашихъ {Евреи никогда не оставляютъ своихъ мертвецовъ однихъ, до самаго погребенія; ихъ стерегутъ днемъ и ночью, въ томъ убѣжденіи, что если они останутся безъ охраны, то въ нихъ легко можетъ забраться нечистая сила (клипа), отчего они могутъ ожить во вредъ себѣ и другимъ. Охраненіе мертвецовъ имѣетъ, конечно, похвальную цѣль предохранить отъ гибели мнимоумершихъ. Но цѣль эту облекли въ такую мистическую форму, что она теряетъ все свое значеніе. Однажды -- разсказываютъ -- одинъ изъ сторожившихъ мертвеца замѣтилъ, что мертвецъ начать шевелиться. Будучи убѣжденъ, что мертвецомъ шевелитъ нечистая сила, сторожъ схватилъ топоръ и раскроилъ мертвецу черепъ. Этотъ несчастный мертвецъ былъ -- мнимоумершій.}. Молодцы. заглянувъ туда, нашли все въ порядкѣ и ушли домой, мы тоже убрались во свояси. Далеко за полночь мясникъ просыпается и видитъ себя въ нарядѣ мертвецовъ. Долго думаетъ онъ о своемъ странномъ положеніи и рѣшаетъ наконецъ, что вѣроятно онъ уже давно умеръ, а теперь находится на походномъ положеніи (кафакалъ) {Евреи вѣрятъ, что души тяжкихъ грѣшниковъ не попадаютъ послѣ смерти непосредственно въ рай или адъ; души, переселяясь въ различныя тѣла людей и животныхъ, скитаются по міру цѣлыя столѣтія, пока какой нибудь цадикъ не спасетъ ихъ отъ тартара (кафакалъ).}. Горько было бѣдняку сознаться въ собственной смерти, а еще хуже, что голова у него трещитъ, а опохмѣлиться нечѣмъ. Долго не рѣшался онъ попытаться встать, но наконецъ надоѣло лежать. Смотритъ, недалеко отъ кладбища -- еврейскій кабакъ. Онъ отправляется туда, стягиваетъ штофъ водки, и удравъ обратно на кладбище, забирается въ глубокій ровъ, гдѣ и просыпаетъ до слѣдующей поздней ночи. Между евреями пошелъ гвалтъ. Утверждали, что въ мертвеца, оставленнаго на кладбищѣ, въ хатѣ сторожа, безъ надлежащаго надзора, вкралась нечистая сила, а поэтому онъ исчезъ. Затѣялись общественные посты и читанія псалмовъ въ синагогахъ. Это продолжалось бы богъ-знаетъ сколько, еслибы сторожъ кладбища, какъ-то нечаянно, не наткнулся на пьянаго мертвеца. Тогда только вся исторія выяснилась, главный зачинщикъ угаданъ и открытъ. Я не захотѣлъ ждать благодарности за свою дѣятельность и навострилъ лыжи. Долго разъѣзжалъ я на собственной парѣ, пока не добрался сюда и не зажилъ припѣваючи. Помните, дѣтушки, что только одни пьяные мертвецы разгуливаютъ по бѣлу-свѣту, трезвые же спятъ спокойно, не тревожась ничѣмъ и не трогая никого.