-- А, это ты, горбатый бѣсъ? Какъ это я тебя не замѣтила? А этотъ же кто? добавила она, указавъ на меня пальцемъ.
-- Это -- будущій ученикъ твоего знаменитаго супруга.
-- Добро пожаловать, привѣтствовала она меня.-- Но кто-жь онъ такой?
-- Сынъ откупнаго подвальнаго... По имени Сруль... Понимаешь ли ты, Цирка, какая это будетъ благодать для насъ, особенно для тебя? Водка -- не покупная, перваго сорта!
Съ этими словами, Хайклъ вытащилъ цѣлый штофъ изъ своего бездоннаго кармана и съ торжественностью поставилъ на столъ. Затѣмъ, изъ того же кармана, онъ досталъ крупную соленую чахонь и бросилъ туда же.
-- Ну, Цирка, убери отсюда и своего замарашку и пѣтуха, да тащи своего повелителя. Кстати, пошли позвать сюда нашихъ молодцовъ. Водка безъ музыки и музыка безъ водки никуда негодятся.
-- Ты у меня умница! засмѣялась Цирка и, потирая руки отъ удовольствія, выбѣжала куда-то.
-- Славная женщина, похвалилъ ее Хайклъ.-- Люблю я ее за то, что она вѣчно жива и весела. Она рѣзвится даже тогда, когда колотитъ своего повелителя; никогда не хмурятся и не сердится. А пьетъ какъ!
Между тѣмъ, явился на сцену самъ хозяинъ дома въ пестромъ халатѣ, въ башмакахъ на босу ногу. Это былъ очень некрасивый еврей съ подслѣповатыми глазами и обглоданной сѣдой бородкой. Длинный, сухопарый, съ всклоченными, нечесанними волосами, онъ напоминалъ собою царя Саула въ мрачныя его минуты, какъ представляютъ его еврейскія, доморощенныя картинки.
-- Миръ душѣ твоей, великій отче! привѣтствовалъ его Хайклъ, фамильярно хлопнувъ по плечу.
-- И тебѣ миръ да будетъ!
-- Аминь. Взгляни-ко, реби Левикъ, на сего юношу, жаждущаго вкусить сладостную сладость твоей музыкальной премудрости.
-- Слышалъ. Радуюсь.
-- Славный онъ у меня малый, и, понятливъ какъ слонъ! зарекомендовалъ меня Хайклъ.
-- Вѣрю. Кто любитъ святую музыку, тотъ ужь навѣрно -- хорошій человѣкъ.
-- Еще бы!
Влетѣла Цирка, а за нею, застѣнчиво, вошелъ юноша моихъ лѣтъ.
-- Тебя какъ зовутъ? обратился ко мнѣ раби Левикъ.
-- Сруль.
-- Мой сынъ, Сендеръ! отрекомендовалъ отецъ: -- прошу любить и жаловать. Играетъ онъ вторую скрипку такъ, что ангелы на седьмомъ небѣ радуются слушая его.
Скромный юноша опустилъ глаза и покраснѣлъ. Цирка подбѣжала ко мнѣ, посмотрѣла мнѣ прямо въ глаза и, безъ обиняковъ, расцаловала. Я въ свою очередь покраснѣлъ и опустилъ глаза.
-- Я всегда цалую того, кто мнѣ нравится, оправдалась она, вертясь какъ угорь на одномъ мѣстѣ.
-- А развѣ я тебѣ не нравлюсь, Цирка? спросилъ Хайклъ.
-- Нравишься.
-- Отчего же ты меня не цалуешь?
-- Ну, ты уже взрослый чурбанъ, тебя цаловать грѣшно, а этотъ -- еще ребенокъ.
Въ комнату вошла дѣвушка, лѣтъ шестнадцати, очень некрасивая собою и поразительно похожая на своего мрачнаго отца. За всѣмъ тѣмъ, ея глаза смотрѣли такъ привлекательно и привѣтливо, что она мнѣ съ разу понравилась, хотя, изъ скромности и застѣнчивости, я посмотрѣлъ на нее только мелькомъ.
-- Это моя дщерь, Хася. Знатная пѣвица.
Хася смѣло и въ упоръ посмотрѣла мнѣ въ глаза, и замѣтивъ мое замѣшательство, улыбнулась.
-- Если ты вступаешь въ нашъ домъ ученикомъ, то чуръ не дичиться. Мы безъ церемоній! весело пропищала Цирка, фамильярно ущипнувъ меня за подбородокъ.
-- Ты, братъ, видишь предъ собою добрыхъ, честныхъ людей. Это еврейская цыганская орда, которая не воруетъ и не гадаетъ, а живетъ настоящимъ, не думая о завтрашнемъ днѣ. Сухарь, водка, музыка -- вотъ наше счастье! пояснилъ Хайклъ, и началъ угощаться и угощать хозяевъ.
Между тѣмъ, выползла откуда-то вся куча ребятишекъ, только-что выгнанная матерью. Даже замарашка подползъ на четверенкахъ и вцѣпился какъ репешокъ въ ногу матери. Поднялась прежняя возня, но никто на это не обращалъ уже вниманія. Мнѣ было свѣтло и радостно на душѣ въ кругу этихъ добрыхъ, беззаботныхъ и счастливыхъ людей. Чрезъ четверть часа собрались всѣ члены оркестра, и пошелъ пиръ горой. Въ первый разъ я увидѣлъ Хайкеля въ своей родной стихіи. Онъ прыгалъ, корчилъ уморительныя рожи, фамильярничалъ до непозволительности и перекидывалъ ребятишекъ, хохотавшихъ во все горло. Когда содержаніе штофа было на половину истреблено, раби Левикъ зычно скомандовалъ:
-- Молчать! Дѣти -- за инструменты! Жена! Чернушку сюда!
-- О, счастливѣйшій изъ смертныхъ! ты узришь сію черную скрипицу, сіе чудо изъ чудесъ! обратился во мнѣ Хайклъ съ своей шутовской гримасой.
Полетѣли на полъ луковые вѣнки. Контрбасъ, віолончель; цымбалы и прочіе инструменты были сняты со стѣны. Пошла безконечная настройка. Вся дѣтвора засуетилась. Нѣкоторыя изъ дѣтей подкрадывались къ контрбасу и запускали пальчики между струнъ, но получивъ ударъ смычкомъ по рукѣ, отскакивали со смѣхомъ въ сторону, засасывая ушибленное мѣсто. Между тѣмъ, жена маэстро съ какимъ-то благоговѣніемъ поднесла мужу черную, грязную, запаленную и усѣянную канифолью, какъ пудрой, скрипку. Я съ любопытствомъ посматривалъ на это чудо изъ чудесъ, какъ выражался Хайклъ, не понимая, какая достопримѣчательная особенность заключается въ ней.