Кроме того, каждой самке хозяин называет разный возраст и разное имя, рассказывает о себе разные истории. То ему шестнадцать, и он вчерашний школьник, который не поступил в университет, незаконно торгует дурманящими снадобьями и живёт на деньги родителей; то ему восемнадцать и он утончённый художник; то двадцать – и он циничный и разочарованный странник, торгующий то ли всё теми же снадобьями, то ли своим телом; то двадцать три – и он учитель тех или иных наук. Разные города, разные семейные обстоятельства, разное количество связей; кто же он на самом деле, дорогой дневник? Я не знаю. Меня окружает ложь. И мне решительно неясно, чего он добивается – обмануть как можно больше двуногих женщин? Он ведёт себя так, будто радеет о своей безопасности – но при этом снова и снова приводит домой незнакомок, и ещё и сношает их, пренебрегая какими-либо мерами предосторожности. Даже в лесу не все ежихи были здоровы – странно, что он, с его опытом, не понимает таких вещей.
Во-вторых… Впрочем, я уже и забыл, что во-вторых, дорогой дневник. Скрежещут ключи в замке, хозяин вернулся; нужно скорее спрятать тебя и дождаться следующего свободного часа, чтобы продолжить свой рассказ.
31 августа
Лето истекает, дорогой дневник – а жизнь моя всё так же тяжела и безрадостна. Вчера хозяин так увлёкся очередной оргией, что целых три часа не убирал за мной – и я вынужден был провести столько времени в удушающей вони, стараясь не прислушиваться к мерзким звукам снаружи. Он снова подкрасил волосы – теперь они ещё ярче сияют переливами пурпурного и лилового – и сбрил шерсть со всего тела, – видимо, чтобы нравиться ещё большему количеству самок. Хотя куда уж больше?.. Удивляюсь, как он не путается в их лицах и именах – кажется, у него отличная память.
Может быть, ему когда-то разбили сердце, и теперь он пытается исцелиться, ведя вот такую жизнь?..
Хотя нет – разумеется, я усложняю. Тонкие чувства несвойственны двуногим; я теперь живу в обители их разнузданной похоти и имел уже все случаи это понять.
4 сентября
Сегодня хозяин вернулся под утро, источая запах новой самки и дурманящих снадобий. Долго говорил с кем-то невидимым, как он часто делает; много смеялся. Иногда мне хочется сопровождать его в его ночных похождениях – но потом, образумившись, я понимаю, что мне это наверняка было бы ещё более неприятно, чем наблюдать его домашний уклад.
Длинные красные волосы прилипли к одежде хозяина. Интересно, ту двуногую не обидело, что он не остался у неё до утра?.. Я никогда не покидал нору ежихи до рассвета, до песен первых соловьёв. Поступать иначе – дурной тон и оскорбление дамы.
Кто-то недавно спросил хозяина, есть ли у меня имя, и он ответил: «Есть, конечно. Ёж». Да-да, он так и не удосужился как-либо наречь меня – и называет меня просто Ежом. Это так же унизительно, как если бы я называл его просто Человеком. Впрочем, что мне ещё остаётся, раз его настоящее имя неведомо даже мне?..
9 сентября
Вчера самок было две – успех хозяина (впрочем, уже не впервые мною наблюдаемый). Одна из них приехала раньше – двуногая с длинными красными волосами, в чёрном кружевном одеянии; по запаху я узнал ту самку, у которой он задержался в начале недели. Хозяин показал меня ей, приподняв моё белое покрывало; я сразу сжался в комок и притворился спящим, с ужасом ожидая новых накрашенных когтей. Но двуногая лишь посмотрела на меня, издала умилённое восклицание и сказала: «Пусть спит, не буди», – не попыталась даже потрогать. Она, пожалуй, ничем не лучше других – но в тот момент я ощутил к ней что-то вроде благодарности.
Хозяин был довольно мил и ласков с двуногой – как и со всеми; может, чуть более заинтересован, чем с некоторой частью из них. Эта двуногая считает, что ему шестнадцать – но, кажется, подозревает иное; иногда я чувствовал исходящее от хозяина напряжение, когда он пытался противостоять её чересчур пытливым вопросам. После того, как они предались страсти, двуногая принялась разминать хозяину спину – и тот вдруг сообщил ей, что скоро явится другая самка, с которой он договорился заранее. Двуногая, стиснув зубы, отшутилась, слезла с постели и начала одеваться; на секунду мне стало даже жаль её.