И только теперь можно, склониться над тарелкой, вдохнуть чудесный аромат тройной ухи, зачерпнуть ложкой янтарного бульона и…
— К-хе, к-хе. Федька, ну и рожа у тебя… словно у кобеля на суку течную. к-хе, к-хе. Глаза шалые и слюни по всей морде… — Силантий рассмеялся, дребезжащим смешком, запрокинув назад голову.
А я вдруг увидел, насколько он стар, наш несгибаемый сотник. Сухая морщинистая кожа на шее, впалые щеки, заросшие седой бородой, выступающие скулы… И живые, ярко горящие, темно коричневого цвета, глубоко посаженные глаза, внимательно наблюдающие за мной из под мохнатых, черных бровей.
Такие не умирают в постели, окруженные толпой родственников, рыдающих у смертного одра в ожидании кончины патриарха, чтобы тотчас начать грызню за наследство. Этот будет лезть на рожон, подставляя голую грудь под вражеский клинок. Первым выходить на поле боя и последним уходить с него не щадя жизни за други своя. И пусть банально звучит фраза, но это про него — Отец солдатам.
Если мою ругань стрельцы воспринимали спокойно — небрежно, собака лает — ветер носит, то одна единственная попытка пошутить по поводу сотника, едва не стоила мне разбитой морды.
Они просто вдруг разом замолчали, лица у них словно закаменели и, оскалившись, точно стая волков, сделали шаг в мою сторону. Все что успел, сдернуть шапку и покаянно склонить главу — каюсь, бес попутал.
— Митрофаныч, я жрать хочу… — Последние слова произносил, с урчанием вцепившись зубами в кусок солонины.
— Ну, поешь, токмо не обляпайся… — Скрипнула дверь и появился гонец, прижимая к груди, небольшую глиняную бутылку с залитым сургучом горлышком. Я сделал стойку, навострив уши и на всякий случай, словно ненароком сдвинул свою кружку поближе к Силантию, одним глотком допив остатки чая.
Он только усмехнулся, заметив нехитрый маневр. Аккуратно сбив сургуч, кончиком кинжала подцепил и вытащил пробку. Шумно понюхал аромат напитка, довольно крякнул, — Э-х, хороша…
Налил в свою кружку, и довольно демонстративно, заткнул пробку обратно и отставил бутылку на другой край стола, подальше от меня. Откинулся назад и с видом сибарита стал отхлебывать вино (черт, а вино хорошее, запах уже дошел и до меня)
— Так, значится… — он небрежно махнул посудиной, содержимое плеснуло, стукнулось о край и несколько рубиновых капель, сорвались, блеснув кровавым отблеском, они упали на стол.
У меня от возмущения пропал голос и все что я мог, это вытянуть руку в сторону бутылки, и не связано промычать.
— Тебе Феденька нельзя, ручки дрожать с перепою будут, — Отпил маленький глоток, закатил глаза от удовольствия и сжалился. — Ладно уж, налей, токмо маненько.
Запах — обалденный, внешний вид — великолепный, вкус… Я с трудом пропихнул в себя кислющее сухое вино и на вопрос — понравилось? Вымученно улыбнулся и кивнул — да.
— Еще будешь? — Силантий сама доброта.
Отрицательно помотал головой, — Опосля.
На глаза попалась лежащая на углу стола грамота. — Силантий, а что в грамотке этой пишут.
Переложил её поближе к сотнику.
Он скосил глаз на писульку, сделал глоток и небрежно отмахнулся, — А пустое…
Я сначала согласился, но потом задумался, щелкнул пальцами и, поднял перст указующий к низкому потолку, вспомнил — Владислав! Да уж прав сотник — с выпивкой надо завязывать. Забыл, как зовут главного врага, это же его имя мелькало среди завитушек.
Цапнув в руки грамоту, стал искать в ней поляка, но на глаза попалось другое слово.
— Силантий, а кто такой.
И по слогам прочитал.
— Под — скарб-иум.
Сотник выпрямился, поставил кружку на стол, тыльной стороной ладони вытер усы от вина. Подумал немного и, взяв в руку бутылку, ответил: