Проблем было две, даже три. И самая главная из них, ваш покорный слуга, торопящийся как голый в баню. Снял размер для мины с задней части ствола, не промерив тщательно середину. Да и сама мина, думаю, меньше будет. Я же тогда, просто радовался, что это есть и насколько помню, замеры снял только с посадочного места под взрыватель, он меня больше всего занимал…
Сидим с кузнецом на завалинке, разговаривать совсем не хочется. Я расстроен до глубины всех печенок и зол на себя. Хотя и злится собственно не стоит, сами минометы проходили просто как оружие и конструктивные особенности со всеми хитростями, вроде, как и не нужны. А видишь кАк — оно повернулось.
Красное солнце окунулось в белое облако, что медленно плывет над самой кромкой леса. Еще светло, но от деревьев в нашу сторону уже тянутся узкие полоски наступающей темноты. Сначала опустятся сумерки, а потом, словно кто-то наверху выключит рубильник, недовольно ворча под нос, — Спать, бесовы дети, — наступит ночь. Зажгутся звезды, засияет луна, стихнет ветер.
Вдалеке замычала корова, призывая свою хозяйку на вечернюю дойку. В воздухе запахло сгорающими в летних печурках и очагах, дровами.
— Данила у тебя кожи кусок найдется?
Он не открывая глаз, почесал щеку. — Где то была, а на кой она тебе?
«Шнурков хочу нарезать и удавиться…»
— Одна задумка есть, пойдем, поможешь пока светло. — Решительно встал и направился воротам в кузницу.
Острым ножом, нарезал кусок кожи, на тонкие полоски положил в кувшин с отбитым горлышком и поставил рядом с угольями в горне. Данила готовил маленькие проволочки, поминутно спрашивая — что я придумал такого. Отмалчивался, помешивая варево щепкой. Когда мне показалось что оно готово, сдвинул подальше от огня. Выудил одного кожаного червяка, накинул на мину. Сделал один оборот, обрезал, шилом проколол отверстие на концах и скрепил. На второй таких ремешков сделал два, ну и три на последней. Подвесил за оперение ближе к теплу, для просушки.
— Вот теперь можно и домой, — Проговорил, отряхивая руки от сора и грязи. — Идем Данила мастер? Пивом угостишь, а то Силантий все выжрал и дома ничего не осталось.
— Пойдем, кажись, где-то было — И кузнец потянулся к ведру, чтоб залить горн.
— Оставь. Пусть кожа высохнет.
— Не можно очаг без досмотру оставлять. — Данила воспротивился идее оставить тлеющие угли в горне. — Да оно и так высохнет, ночи еще теплые.
— Гаси, да пошли.
Аккуратно затушив, мы с кузнецом вышли, плотно закрыв за собой створки и навесив в пробой массивный замок.
Лета ХХХ года, Июль 27 день
Заночевал у Данилы, а чего-то засиделись, заболтались и мне стало лень тащиться на ночь глядя, через всю деревню. Зато выспался от души. Когда выполз с сеновала, солнце уже стояло довольно высоко. Гостеприимного хозяина не было, ушел работать. В избе, на столе под рушником с вышитыми красной нитью петухами, обнаружился кувшинчик молока, извечная каша и хлеб.
«Остался маленький пустячок, подождать два месяца, потом один год и у меня будет достаточно картошки, для того чтобы засадить большущее поле. Только вот решу вопрос с сохранностью урожая, так сразу и займусь. Еще бы хорошо было, маслица подсолнечного, увы, сей цветок пока до Москвы не добрался. Может в Голландию смотылять? — „Здрасте и кто туточки у вас семушками торгует? А это вы, двести килограммов братец отвесь… Не ведомо что такое килограмм, да вы дикий человек, уважаемый“ Привезу и стану монополистом масляным. Если растение приживется в Подмосковье…»
Приятные мысли о продуктовом изобилии прервали на самом интересном месте. Дверь открылась и вошла целая делегация из Силантия, кучи мужиков в стрелецких кафтанах и Клима.
— Вот ты где… Всю деревню на уши поставили, разыскивая, а он сидит, и как ни в чем не бывало, кашу жрет. — Силантий как обычно, сама любезность. Может же когда захочет приятного аппетита пожелать.
— Ты почто, вахлак не молвил, что к Даниле пойдешь? — остановился напротив, снял шапку и рукавом утер пот со лба.
— Выспаться захотел, от твоего храпа стены трясутся, так и кажется — что изба по бревнышку раскатывается. — Честно ответил. Так ему не по нраву, шипит как змей, только что ядом не плюется.
— Говорено было Никодимом — «быть на виду и шкод никоим образом не чинить»
А еще мне не понравилось быть как на витрине, десяток глаз рассматривали самым беззастенчивым образом, разве что не раздевали, чай не девка.