- Посмотрим, что из него получится, - говорил о Лукавине Кузьмин. - Я помню себя: как подумаю, бывало, о бое, у меня даже на сердце холодно станет. А спроси - почему? Не знаю. Наверное, потому, что о настоящем-то бое имел довольно слабое представление. Но и тогда я не ходил как в воду опущенный. По-моему, Лукавин индивидуалист, а индивидуалисты трусливы, заключил Кузя.
Пожалуй, самое главное в этом - Лукавин индивидуалист, ему все личное дороже общественного, он не будет гордиться за товарищей.
Вечером мне случайно удалось услышать, как Николай Георгиевич внушал Лукавину, что радость жизни состоит не только в том, кто дольше проживет, а в том, кто больше сделает. "На наших самолетах не война, а забава, - говорил Кузьмин. - Вот если бы ты повоевал на "харрикейнах", как мы с командиром, тогда бы узнал, что такое бой". Хотя я и не видел при этом лица Лукавина, но мне казалось, что этот маменькин сынок вовсе и не слушает молодого по годам, но опытного боевого летчика, а лишь улыбается. Не слишком ли мы миндальничаем с Лукавиным? Надо открыть перед ним всю суровость военной действительности. И я решил, что в первых же боях предоставлю ему возможность сойтись с врагом...
НА БОЕВОМ АЭРОДРОМЕ
Простояв на аэродроме сбора неделю, дивизия перебазировалась еще ближе к линии фронта, в Скородное.
Теперь тренировочные полеты были исключены. Мы выполняли боевую задачу, поэтому каждый наш вылет сопровождался если не боем с истребителями, так преследованием вражеских разведчиков или отражением бомбардировщиков.
Эскадрильи в полном составе несли боевое дежурство.
На второй день нашего пребывания в Скородном погиб Мишутин. Катастрофа произошла внезапно и глубоко потрясла всех нас. Вот как это случилось. Мы возвращались с задания. Обычно мы подходили к своему аэродрому на высоте трех - четырех тысяч метров на тот случай, что если аэродром будет блокирован истребителями противника, то, имея преимущество в высоте, мы с оставшимся запасом топлива можем деблокировать его.
Так было и на этот раз. Когда я подал команду разойтись на посадку, самолет ведущего второй пары - Мишутина внезапно резко перевернулся и начал быстро вращаться вокруг продольной оси, снижаясь в крутом пикировании. Рядом беспорядочно падал кусок крыла.
- Прыгай! Прыгай! - закричал я по радио.
Но летчик не выбрасывался. Очевидно, он не мог преодолеть центростремительные силы.
Вечерняя полковая сводка сообщила: "Ввиду разрушения крыла самолета произошла катастрофа".
С наступлением темноты все, кроме дежурной эскадрильи, хоронили Мишутина. Мне было очень жаль товарища. Сколько дней провели мы с ним в одной землянке, под крышей одного дома! Я вспомнил его подробный рассказ о своей жизни в ночь нашего наступления под Сталинградом. Вспомнил о его чувстве к Наташе Череновой, которое он мне доверительно открыл, его желание взять девушку в полк. Где ты, Наташа? Он любил тебя, этот молодой и прекрасный летчик...
Когда мы прощались с другом, с запада, чуть видимые в лучах заходящего солнца, появились пять "хейнкелей". Бомбардировщики шли с курсом "вест". По тревоге поднялось звено второй эскадрильи. Летчики были полны чувства мести. Нагоняя врага, они открыли пулеметный огонь. Один фашист сразу вспыхнул и взорвался, не долетев до земли. За ним взорвался на собственных бомбах при ударе о землю другой фашист. Это был прощальный салют нашему погибшему товарищу.
Все чаще и чаще шныряли в тылу фашистские "охотники". Прикрываясь солнцем или облаками, на больших скоростях они проносились вблизи аэродрома, ища самолет связи или транспортный Ли-2. Наиболее излюбленным тактическим приемом у них был удар из труднопросматриваемой зоны. Открытый бой фашистские асы не принимали.
Однажды над аэродромом появились четыре "мессершмитта", очевидно, с задачей блокировать его на время, пока вражеские бомбардировщики бомбили наши наземные войска. "Мессеры" держались выше шестибалльной кучевки, просматривая летное поле из-за облаков.
С командного пункта взвилась ракета - сигнал взлета дежурному звену. Звено третьей эскадрильи в составе Медведева, Дердика, Егорова и Аборяна дружно оторвалось от земли и сразу же пошло в набор. Вытянувшись почти в кильватер, летчики подходили к нижней кромке облаков.
- Смотрите и запоминайте, чего нельзя делать, обратился я к стоявшим со мною рядом летчикам. - Сейчас они будут расплачиваться за свою тактическую неграмотность.
И как будто в подтверждение этого из-за кучевого облака на повышенной скорости выскочил "мессершмитт". Медведев, не подозревая об опасности, продолжал набирать высоту. Сухой треск пулеметных очередей... Медведев, сделав почти переворот, выправил подбитую машину и пошел на вынужденную посадку, а "мессершмитт" скрылся в облаках.
С интервалом не более десяти секунд был подбит Дердик, а за ним и Егоров. Самолет Егорова вспыхнул и, потеряв управление, начал пикировать. Летчик выбросился из кабины, но попал на стойку антенны. С трудом, почти у самой земли, ему удалось высвободиться и воспользоваться парашютом. Сравнительно благополучно отделался Аборян. Пытаясь выручить своего ведущего, он так задрал самолет, что потерял скорость и свалился в штопор. Это и спасло истребителя.
После того как Аборян приземлился, молодые летчики, выражая сочувствие своим пострадавшим товарищам, стали спрашивать меня, как нужно было поступить дежурному звену, чтобы не попасть в тяжелое положение?
- Это задача не сложная,- начал я,- только решать ее надо грамотно. Для того чтобы деблокировать аэродром, нужно прежде всего выбрать момент, чтобы противник не мог атаковать на взлете. Ваша атака была наиболее опасна, ибо вы во всех отношениях оказались в наименее выгодном положении относительно противника.
Это во-первых.
Во-вторых, нужно обеспечить себя скоростью после отрыва от земли, а для этого нельзя переводить самолет сразу в угол набора. Истребитель без скорости - это не истребитель.
В-третьих, высоту следует набирать не над аэродромом, а уйдя от него на бреющем полете за пределы видимости истребителя противника.
Ну, и, в-четвертых, зная высоту блокирующей группы и обеспечив себя высотой, надо решительно атаковать врага и уничтожить его.
Вот если бы ваше звено выполнило все эти давно известные правила, оно садилось бы под аплодисменты, с победой, а не так, как сейчас.
Я даже не предполагал, что объяснение выльется в небольшую лекцию, ибо вслед за этим последовали новые вопросы и новые ответы.
Я боялся, что неудача потрепанного звена отрицательно подействует на молодых летчиков. Но этого не случилось. Они поняли, что ошибка была допущена по неопытности, и чтобы не повторить ее, надо учиться.
Долго беседовали мы в этот вечер. Говорили, в частности, о значении для летчика трезвого расчета, хладнокровия в наитруднейших обстоятельствах.
- В самые трудные минуты, - говорил я, - надо заставить себя быть спокойным и уравновешенным. Для этого нужно собрать воедино всю волю, направить все внимание на выполнение поставленной задачи. Я, например, не спокоен до тех пор, пока не вижу противника, у меня голова вращается чуть ли не на 360', хочется заглянуть даже под фюзеляж. Но когда противник обнаружен и принято решение на бой, я спокоен. Мне надо уничтожить врага по быстро сложившемуся плану, что я и делаю. В бою нельзя думать ни о чем постороннем, особенно о своей жизни или смерти. Голова должна быть занята только разгадыванием возможных атак противника и противопоставлением ему своих маневров с расчетом захвата инициативы в свои руки.