Выходя из атаки, когда Парепко уже приземлился, Будаев попал под пулеметную очередь врага. Самолет его вспыхнул. Летчик машинально рванул аварийную ручку сбрасывания фонаря и сильным толчком отделился от кабины. Но он упал, не успев раскрыть парашюта, рядом с врезавшимся в цветочную клумбу во дворе старого польского поместья самолетом.
Погиб и другой наш летчик, Мясков. Самолет его был подбит, и Мясков выбросился на парашюте. Сильный ветер стал относить его за передний край, в сторону противника. Раскачиваясь на стропах парашюта, Мясков видел, как внизу уходит родная земля. Спасения не было. Тогда он снял ордена, вместе с партийным билетом аккуратно завернул их в платок и бросил к своим.
Тысячи глаз с земли смотрели, как ветер относит советского летчика к врагу. Мясков приземлился между первой и второй траншеями фашистской обороны. С нашего наблюдательного пункта было видно, как летчик, освободившись от парашюта, выхватил пистолет и в упор отстреливался от окружавших его фашистов. Затем он приложил дуло пистолета к своему виску и сделал последний выстрел.
Вечером в землянку зашел Кузьмин. За годы войны он возмужал и заметно вырос. Он стал опытным, обстрелянным летчиком, командиром эскадрильи.
- Товарищ командир, - обратился Кузьмин, не успев еще закрыть а собой дверь, - что же делать? Всего шесть исправных самолетов осталось. Мне завтра, можно сказать, и воевать не на чем. Или опять на умении?
- Ты, Кузя, мои мысли угадал. Без умения и при полном составе не обойтись. Немцы тоже понесли большие потери, и самолетов у них меньше, чем у нас. Давай лучше поговорим о тактике, что можно внести нового, чтобы противника захватывать врасплох.
Мы сели на своего любимого конька. Начались творческие поиски нового, обобщение опыта. Сошлись на том, что немцев надо встречать на подходе к переднему краю, когда они не ждут нападения..
...С утра 9 августа ведем бои с бомбардировщиками.
Мелкие группы "мессершмиттов" в драку почти не ввязываются. И только к вечеру, когда солнце склонялось к горизонту, в районе Опатув нам повстречалась группа из двенадцати вражеских истребителей.
Боевой порядок противника не был эшелонирован по высоте, в то время как наш был построен в два эшелона ударная группа и группа прикрытия. Ударное звено вел я, звено прикрытия - Кузьмин. Фашисты увидели лишь мою четверку и, маскируясь лучами заходящего солнца, решили атаковать. По поведению "мессершмиттов" я легко понял, что противник малоопытный, необстрелянный, но немцев много. Что ж, попробуем схватиться.
В наушниках предупреждающе прозвучал голос ведомого: - Впереди слева "мессершмитты"! Приказываю спокойно следовать в том же боевом порядке, чтобы противник не смог разгадать моего замысла.
Командир группы "мессершмиттов" приготовился атаковать нас сзади. Будучи уверенным в нашей беспечности, он начал заводить все свои самолеты с левым разворотом. Мы не меняем курса. Когда гитлеровцы развернулись и, увеличив скорость, стали сокращать дистанцию, я подал команду:
- Разворот все вдруг на сто восемьдесят, за мной в лобовую!
Фашисты не успели опомниться, как попали под встречный удар нашей четверки. Их ведущий попытался было развернуть свою машину, но тем самым оказался в еще более невыгодном положении. Моя пулеметная очередь прошлась по его бензобакам. Самолет загорелся и рухнул на землю.
В быстром темпе повторяем атаку за атакой. Надеясь на свое количественное превосходство, гитлеровцы, однако, не уходят. Ведущий второй пары Сопин сбил еще один самолет, но и это не образумило противника.
Когда бой достиг высшего напряжения, подаю команду: - Кузьмин, атакуй! И в тот же миг верхняя четверка обрушивается на врага. Шаруев почти в упор посылает по "мессершмитту" две очереди. Фугасный снаряд отрывает у него крыло, и фашист, беспорядочно падая, врезается в землю.
Поодиночке, крутым пикированием немцы уходят в разные стороны.
- Бегут! Бегут! - кричит кто-то по радио.
Бой окончен, В небе спокойно. Только бело-голубоватая полоска - след подожженного самолета - продолжает еще висеть в нем.
Войска ведут бои местного значения с целью улучшения позиций и разведки сил противника. В них участвуют отдельные подразделения, иногда части.
Но вот 12 августа с утра на направлении города Сташув неожиданно вспыхивают крупные бои. Их завязывают фашисты. В наступлении участвуют пехота, танки, авиация. Врагу даже удается несколько потеснить наши части. Ко второй половине дня бои принимают еще более ожесточенный характер.
По вызову с переднего края веду восьмерку истребителей. Здесь опять все заволокло пылью и дымом.
Всматриваясь во мглу, замечаю группу "фокке-вульфов".
Они, безусловно, имели задачу "расчистки" воздуха, поэтому охотно ввязались в драку и действовали дерзко.
Плохая видимость мешала просматривать пространство, из-за чего бой принял характер атак отдельных пар.
Основное внимание у меня сосредоточено на том, чтобы удержать тактическую связь между парами, чтобы вовремя помочь тем, кто окажется в беде.
С первой же атаки я и Егоров сбили по "фокке-вульфу", но это не надломило противника. Он лезет с еще большим остервенением. Замечаю, как пара "фокке-вульфов" пытается атаковать нашу пару. Прихожу к ней на помощь. Но лишь только я вышел из атаки, как новая вражеская пара пошла на меня в лобовую атаку.
Самолеты сближаются с бешеной скоростью. Ловлю в прицеле ведущего фашиста. По поведению вражеского летчика можно заключить, что он тоже занят тщательным прицеливанием. У кого больше выдержки, чтобы бить только наверняка? Противник открывает огонь с большой дистанции. Ага, значит, не выдержал.
Трассирующие снаряды проходят около моего самолета, не задевая его. Теперь моя очередь. Самолет гитлеровца растет в прицеле. Нажимаю гашетку. Заработали пулеметы и пушка.
Мгновение - и фугасный снаряд отрывает левое с черным крестом крыло. Противник падает по крутой наклонной.
Сопина атакуют четыре истребителя. Боевым разворотом набираю высоту и бросаюсь на выручку. Но стоило лишь изменить шаг воздушного винта, самолет начало трясти так, что трудно было даже разобрать показания приборов. Ставлю винт в прежнее положение. Тряска уменьшилась, но на фонаре кабины появился масляный налет, впереди ничего не видно.
Выхожу из боя и следую на свой аэродром. В чем же дело? Во время осмотра выяснилось, что поршень лопасти винта оказался спаянным со втулкой... бронебойным 20-миллиметровым снарядом: это в лобовой атаке один из "гостинцев" фашиста попал во втулку воздушного винта моего истребителя...
На плацдарме я провоевал еще несколько дней, но после одного из боев меня отправили в госпиталь, где пришлось пролежать около двух месяцев.
СНОВА В РОДНОМ ПОЛКУ...
Тот, кто во время войны лежал в госпитале и, начав поправляться, думал больше не о том, как окончательно встать на ноги, а о том, чтобы попасть непременно в свою часть, кто для исполнения этого желания строил самые дерзкие планы возвращения к своим, вплоть до самовольного побега, тот хорошо знает, каким по-настоящему радостным бывает чувство возвращения в полк, с которым связана вся фронтовая жизнь. Такое радостное чувство испытал я в октябре 1944 года, попав после госпиталя к своим летчикам.
Здесь встретил я старых друзей, некоторых молодых истребителей и... Да, это была изумительная встреча, которая только и возможна на войне. Высокий летчик с изможденным лицом, прихрамывая, бросился ко мне, лишь только увидел меня.
- Орловский Коля?! Вот чудеса.
- Он самый.
- Жив?
- Жив.
И полился долгий печальный рассказ о том, что произошло с Орловским с того момента, когда он, раненный под Кировоградом в декабре 1943 года, сумел выброситься на парашюте, но не смог избежать фашистского плена.
- Теперь, товарищ командир, - говорил задумчиво Орловский, - я по-настоящему узнал, кто такие фашисты. Раньше видел их на расстоянии, а когда столкнулся лицом к лицу да еще безоружный... Вы знаете, лежу раненый, встать не могу, а он меня, скотина, бьет сапогом.