Недалеко от дома Дашкова встретила всадника, скакавшего во весь опор. Несмотря на то, что никогда не видала братьев Орлова, княгиня догадалась, что это один из них. Поравнявшись с всадником, она назвала его; он остановил лошадь, Дашкова назвала ему себя.
– Я к вам, – сказал он. – Пассек схвачен как государственный преступник, четыре часовых у дверей и два у окна. Брат пошел к Панину, а я был у Рославлева.
– Что, он очень встревожен?
– Есть-таки…
– Дайте знать Рославлеву, Ласунскому, Черткову и Бредихину, чтоб они собирались сейчас в Измайловский полк и готовились принять императрицу. Потом скажите, что я советую вашему брату или вам как можно скорее ехать в Петергоф за императрицей; скажите ей, что карета уж мной приготовлена, скажите, что я умоляю ее не мешкать и скакать в Петербург.
Накануне Дашкова, узнав от Пассека о сильном ропоте солдат и боясь, чтоб чего не вышло, написала на всякий случай к Шкуриной, жене императрицына камердинера, чтоб она послала карету с четырьмя почтовыми лошадьми к своему мужу в Петергоф, и велела карете дожидаться у него на дворе. Панин смеялся над этими ненужными хлопотами, полагая, что переворот еще не близок; обстоятельства показали, насколько предусмотрительность Дашковой была необходима.
Расставшись с Орловым, княгиня возвратилась домой. К вечеру портной должен был принести ей мужское платье и не принес, а в женском она была слишком связана. Чтоб не вызвать подозрения, она отпустила горничную и легла в постель, но не прошло получаса, как услышала стук в наружную дверь. Это был младший Орлов, которого старшие братья прислали спросить ее, не рано ли тревожить императрицу. Дашкова вышла из себя, осыпала упреками его и всех его братьев. «Какая тут речь, – говорила она, – о том, потревожится императрица или нет! Лучше ее без памяти, в обмороке привезти в Петербург, чем подвергнуть заключению или эшафоту вместе с нами. Скажите братьям, чтоб сейчас же кто-нибудь ехал в Петергоф».
Орлов согласился с нею.
Тут наступили для Дашковой мучительные часы одиночества и ожидания, она трепещет за свою Екатерину, представляет ее себе бледной, изнуренной, в тюрьме, идущей на казнь, и «всё это по нашей вине». Измученная и в лихорадке, ждет она вести из Петергофа; в четыре часа весть пришла: императрица выехала в Петербург. Как Алексей Орлов ночью вошел в павильон к Екатерине, которая спокойно спала и так же в глаза не знала Орлова, как и Дашкова, но тотчас решилась ехать в карете, приготовленной у Шкурина; как Орлов сел кучером и загнал лошадей так, что императрица была вынуждена со своей горничной идти пешком; как они потом встретили порожнюю телегу, как Орлов нанял ее и демократически в ней повез Екатерину в Петербург, – всё это известно.
Измайловские солдаты приняли Екатерину с восторгом; их уверили, что Петр III хотел в эту ночь убить ее и ее сына. Из казарм солдаты с шумом и криком проводили ее в Зимний дворец, провозглашая на улицах царствующей императрицей; препятствий не было никаких. Народ бежал толпами к дворцу, сановники собирались, архиепископ, окруженный духовенством, со святою водой ждал в соборе новую государыню.
Когда Дашкова с чрезвычайными усилиями пробралась до Екатерины, они бросились друг к другу в объятия и могли только выговорить: «Ну, слава Богу, слава Богу!» Потом Екатерина рассказала ей, как они ехали из Петергофа. Потом они опять бросились обнимать друг друга. «Я не знаю, – говорит Дашкова, – был ли когда смертный больше счастлив, как я в эти минуты!.. И когда я думаю, какими несоразмерно малыми средствами сделался этот переворот, без обдуманного плана, людьми, вовсе не согласными между собою, имевшими разные цели, нисколько не похожими ни образованием, ни характером, то участие перста Божия мне становится ясно».
Переворот, конечно, был необходим, но если перст Божий так прямо участвовал в нем, то в этот день руки у Бога все же не совсем были чисты.
Нацеловавшись досыта, Дашкова заметила, что на Екатерине Екатерининская лента, а не Андреевская; она тотчас побежала к Панину, сняла с него ленту, надела ее на императрицу, а Екатерининскую ленту и звезду положила себе в карман.