Рядом с ним другой пестрый оборотень (gaudy revenant) граф Остерман, некогда великий канцлер; на нем висят ленты всевозможных цветов – красные, голубые, полосатые; восемьдесят три года отразились на его лице, а он все еще возит цугом свой стучащий кость об кость остов, обедает с гайдуками за своим столом и наблюдает торжественный этикет, которым был окружен, занимая свое место».
В числе теней видала она и графа Орлова. «Рука, задушившая Петра III, осыпана бриллиантами, между царскими подарками особенно выделяется портрет императрицы. Екатерина улыбается с него в своей вечной благодарности».
Госпожа Уилмот называет еще Корсакова, которого можно принять за «мерцающее привидение из бриллиантов», князя Барятинского и еще кой-кого из этих людей другого, прошедшего мира, «откуда они захватили придворную болтовню о важных ничтожностях, надменность, тщеславие, пустую суету и в которой находят свое счастье и свое горе». И она с негодованием заключает: «А ведь раскрытый гроб стоит у их подгибающихся ног, грозя предать скорому забвению их мишурные существования.
Все эти важные старцы окружены женами, дочерями, внучками, разряженными в пух и сидящими в раззолоченных комнатах, патриархально заставляя плясать перед собой своих горничных и беспрестанно угощаясь вареньем. В наружности их есть что-то французское, к тому же, воспитанные француженками, они хорошо говорят на этом языке и одеваются по последним парижским модам. Но, в сущности, дамы эти очень мало любезны; их образование совершенно внешнее, и милой легкости французского общества здесь вовсе нет. Когда московская дама оглядит вас с ног до головы, поцелует вас раз пять-шесть – когда и двух раз было бы, кажется, за глаза довольно, – уверит вас в своей вечной дружбе, скажет в лицо, что вы прелестны и милы, расспросит о цене каждой вещи вашего наряда и поболтает о предстоящем бале в зале дворянского собрания, ей нечего больше сказать».
Обеих сестер поражает из рук вон пошлый обычай являться на балы в чужих бриллиантах. Притом все знают, чьи они. Так, какая-то княгиня Голицына давала своим приятельницам бриллиантовый пояс и головной убор необыкновенной цены и знакомый всему городу. Раз она украсила ими племянницу Дашковой; барышня совсем забыла, что приедет и княгиня: неумолимая и строгая, она ненавидела, само собою разумеется, эти выставки чужих богатств. Барышня так перепугалась, увидя Дашкову, что весь вечер пряталась. Но пришло роковое время ужина, озябнувшая Мэри надела шаль; эта мысль показалась барышне спасительной, и она взяла свою, чтоб прикрыть от Дашковой реки алмазов. Уселись; Дашкова против; суповая чаша немножко спасала, но головной убор горит, как жар. Дашкова посмотрела. У бедной девочки выступили пятна на лице и навернулись слезы… Дашкова не сказала ни слова.
Сестры Уилмот, во многом не согласные в оценке людей и фактов, тотчас объединяются, как только речь идет о Дашковой. Едкое перо Кэтрин теряет весь свой яд, говоря о княгине. В начале статьи мы поместили ее характеристику Дашковой. Она в ней оценила всего меньше сторону женскую, нежную, для которой любовь была потребностью. Эту сторону ее сердца гораздо лучше поняла Мэри, а все-таки покинула ее. В 1807 году уехала Кэтрин, Мэри хотела ехать спустя некоторое время, но ее остановило страшное событие, поразившее Дашкову.
Дашкова, безмерно любя своего сына, никогда, собственно, не прощала его брака, никогда не хотела принять его жены; с сыном, впрочем, она была в переписке, но не видалась с ним. Сколько ни просили ее, и особенно госпожа Уилмот, влияние которой было так безгранично, – обиженное сердце матери, которое не умели смягчить тотчас после брака, не могло переломить себя и вполне примириться. В 1807 году, лишь только Дашкова приехала в Москву, ее сын занемог и через несколько дней умер.
Удар этот был страшен для старушки, он сократил ее жизнь; позднее раскаяние налегло на нее всей неотвратимой тяжестью. Она послала за невесткой. И эти женщины, наделавшие друг другу столько вреда, никогда не видавшись и ненавидевшие друг друга откровенно и бессмысленно, рыдая бросились в объятия друг друга возле гроба человека, которого они так любили, и помирились навеки.