Оставляя до времени исполнение великих предначертаний, она старалась в сию минуту еще раз получить свою власть кротчайшими средствами.
Министры, духовник, любовник, слуги – все внушали умирающей императрице желание примирить великого князя с женою. Намерение увенчалось успехом, и наследник престола в тогдашних хлопотах, казалось, возвратил ей прежнее свое доверие. Она убедила его, чтобы не гвардейские полки провозглашали его, говоря, что «в сем обыкновении видимо древнее варварство и для нынешних россиян гораздо почтеннее, если новый государь признан будет в Сенате», в полном уверении, что в правлении, где будут соблюдаемы формы, подчинит скоро всё своей воле; министры были на ее стороне, сенаторы предупреждены. Она сочинила речь, которую ему надлежало произнести. Но едва скончалась Елизавета, император, в восторге радости, немедленно явился гвардии и, ободренный восклицаниями, деспотически приняв полную власть, опроверг все противополагаемые ему препятствия.
Уничтожив навсегда влияние жены, он каждый день вооружался против нее новым гневом, почти отвергал своего сына, не признавая его своим наследником, и принудил таким образом Екатерину прибегнуть к посредству своей отваги и друзей.
Петр III начал свое царствование манифестом, в котором полною деспотическою властью одарил российское дворянство правами свободных народов, как будто и в самом деле права народные зависели от подобных пожертвований; сей манифест произвел восторги столь беспредельной радости, что легковерная нация предположила вылить в честь него золотую статую. Но сия свобода, которую на первый раз понимали только по имени и права которой неспособен был постановить подобный государь, была не что иное, как минутная мечта. Воля самодержца без всякой формы не переставала быть единственным законом, и народ, неосновательно мечтавший о каком-то благе, но его не понимая, огорчился, видя себя обманутым.
Художник, готовивший для чеканки новые монеты, представил рисунок императору. Сохраняя главные черты его лица, старались их облагородить. Лавровая ветвь небрежно украшала длинные локоны распущенных волос. Он, бросив рисунок, вскричал: «Я буду похож на французского короля». Он хотел непременно видеть себя во всем натуральном безобразии, в солдатской прическе и столь неприличном величию престола образе, что сии монеты сделались предметом осмеяния и, расходясь по всей империи, произвели первый подрыв народного почтения.
В то же время он возвратил из Сибири толпу тех несчастных, которыми в продолжение стольких лет старались заселить ее, и его двор представлял то редкое зрелище, которого, может быть, потомство никогда не увидит.
Там показался Бирон, бывший некогда служитель герцогини Курляндской [Анны Иоанновны], приехавший с нею в Россию, когда призвали ее на царство, и как любимец государыни достигший до ее самовластия; но, вознесенный столь скромным путем, он управлял железным скипетром и за девять лет своего правления умертвил одиннадцать тысяч человек.
Сие ужасное владычество было в самую блистательную эпоху, ибо все государственные части, чины и должности находились тогда в руках иноземцев, которых Петр I избирал во время своих путешествий. Бирон, такой же иноземец, удерживая их честолюбие под игом строгости, подчинил их власти всю российскую нацию. Насильственно сделавшись обладателем Курляндии, где дворянство за несколько лет до того не хотело принять его в свое сословие, он вознамерился сделаться правителем Российской империи с неограниченною властью. Его возлюбленная, избрав при смерти своим наследником ребенка нескольких недель, говорила ему со слезами: «Бирон, ты пропадешь!» – но не имела духа отказать ему. На сей раз всё было предусмотрено. Незадолго до того он тирански погубил всех тех, кто был для него опасен, дабы, уже приняв бразды правления, явить себя милосердным. В жертву народной ненависти приказал он казнить одного из своих приверженцев, заткнув ему рот и обвинив его во всех мерзостях, учиненных в то царствование. Он хотел присвоить себе корону, но пал при первом заговоре. Три недели верховной власти стоили ему двадцатилетней ссылки. Он возвратился оттуда под старость лет, не потеряв ни прежней красоты, ни силы, ни черт лица, которые были грубы и суровы. В летние ночи уединенно прогуливался он по улицам города, где он царствовал и где всё, что ни встречалось, вопило к нему за кровь брата или друга. Он мечтал еще возвратиться обладателем в свое отечество, и когда Петр III свержен был с престола, Бирон говорил, что «снисходительность была важнейшею ошибкою сего государя, и русскими должно повелевать не иначе как кнутом или топором».