В то же самое время обе партии начинали встречаться. Княгиня, уверенная в расположении знатных, лишь испытывала солдат; Орлов, уверенный в солдатах, испытывал вельмож. Оба, незнакомые друг другу, встретились в казармах и посмотрели друг на друга с беспокойным любопытством. Императрица, которую уведомили они об этой встрече, почитала за нужное соединить обе стороны и имела столько искусства, что, подкрепляя одну другою, сама сделалась главным лицом всего действия.
Орлов, наученный ею, обратил на себя внимание княгини, которая, думая, что чувства, ее одушевлявшие, необходимо присутствуют в сердце каждого, видела во главе мятежников ревностного патриота. Она никак не подозревала, чтобы он имел свободный доступ к императрице, и с сей минуты Орлов, сделавшись в самом деле единым и настоящим исполнителем предприятия, имел особенную ловкость казаться только сподвижником княгини Дашковой.
Но как скоро открылось пред ним намерение вельмож, он опрокинул все их предположения и клялся не допустить, чтобы они предлагали условия своей монархине. Он сказал, что поскольку императрица дала слово установить права их вольности, они должны ей верить, впрочем, как им угодно, но он предводитель солдат; он и гвардия будут действовать одни, если это нужно, и имеют довольно силы, чтобы сделать ее монархиней.
Тут не забыли и народ, и чтобы поселить дух возмущения, то пустили слух, будто оное вспыхнуло во всех губерниях; будто монастырские крестьяне сбегались толпами со всех сторон и не повиновались новому указу, будто крымские татары стоят на границе, приготовляясь к нападению, как скоро император выведет все войска из империи для войны, совершенно чуждой для России. Не только эти слухи, смесь истины и лжи, быстро распространялись, как и везде случается, где правление становится ненавистным и где всеобщее негодование жадно хватается за всё, что может ему льстить или раздражать; но в России, где не разговаривают о делах публичных, где за сие любопытство иногда наказывают смертью, подобные слухи сами по себе были уже началом бунта. Безрассудные планы нелепого императора на отъезд истребили из его памяти, что по древнему обычаю должно ему ехать в Москву и принимать царскую корону в соборной церкви Кремля; вот почему явно почти кричали, что позволительно свергнуть с престола государя, который небрежет помазать себя на царство.
В то же время императрица уведомила послов тех дворов, коих союз нарушил император, что она ненавидит такое вероломство и вынуждена просить у них денег, в которых начала уже нуждаться. Эти послы, и особенно французский, барон Бретейль, привыкшие с давних лет управлять умами сей нации, в теперешнем переломе общественных дел старались споспешествовать намерениям, в которые увлекали императора враги их государей. Они немедленно воспользовались средством, которое подавал к тому сей заговор; и хотя им предписано было от дворов не принимать особенного участия в сих движениях, однако они деятельно и успешно старались доставить императрице всех своих участников. Напротив, послы стран, дружественных императору Петру, всячески старались ускорить его отъезд; в угоду ему предавались изнурительным удовольствиям двора, и, между тем как им расставляли везде сети, они восхищались успехами своей деятельности, видя проходящие со всех сторон войска, готовый выступить в море флот, императора, защищенного всеми силами своей империи и уже назначившего день своего отъезда.
Так составилась многочисленная партия и надежные средства, тогда как в минуту наступившей опасности казалось, что у них нет еще никакого плана к сему заговору. Знающие хорошо русскую нацию и прежних заговорщиков уверяют, что такого рода предприятия должны всегда так производиться и неблагоразумно бы было собирать тут общество заговорщиков, которые раздробили бы на разные части исполнение одного намерения; при том же привычка видеть, как часто восходят из самых низких состояний на первые ступени, давала каждому право на ту же надежду; следственно, было бы опасно указывать на главных исполнителей, будущее величие которых могло бы возбудить к ним зависть, а надлежало, уверившись в каждом порознь, подавать им надежду на величайшую милость и не прежде их соединять, как в самую минуту исполнения.
Если бы желали убийства, то тотчас бы это было исполнено, и гвардии капитан Пассек упал бы в ноги императрице, прося только ее согласия, чтобы среди белого дня на глазах всей гвардии поразить императора. Сей человек и некто Баскаков, его единомышленник, стерегли его дважды подле самого первого домика, который Петр Великий приказал построить на островах, где основал Петербург, и который посему русские с почтением сохраняют; это была уединенная прогулка, куда Петр III хаживал иногда по вечерам со своею любезною и где сии безумцы стерегли его ради собственного подвига.