Идучи от Измайловских казарм к Семеновским, предводительствуемые тем первым полком, который возмутила она только представлением своих опасностей, солдаты кричали, что, идя перед ними, она не без опасности, и составили сами собою батальон-каре. Во всех казармах только два офицера Преображенского полка воспротивились своим солдатам и были арестованы. Проходя мимо полковой тюрьмы, где Пассек-заговорщик содержался, она послала его освободить, и тот, который приготовился перенести все пытки, не открывая тайны, пораженный столь непредвидимою новостью, имел дух не доверять, подозревая в том хитрость, посредством которой по его движениям хотят открыть цель заговора, и не пошел. Когда собрались все три полка, солдаты кричали «ура!», почитали уже всё законченным и просили целовать руку императрицы; тогда она, укротив сей восторг, милостиво представила им, что в сию минуту у них есть другое дело. Орлов бежал к артиллерии, войску многочисленному и опасному, почти все солдаты которого носили медали за кровавые брани против короля Прусского. Он воображал, что звание казначея дает ему столько доверия, что они тотчас возьмутся за оружие, но они отказались повиноваться и ожидали приказ своего генерала.
Им был Вильбуа, французский эмигрант, главнокомандующий артиллерией и инженерами, человек отличной храбрости и редкой честности. Любимый уже несколько лет Екатериной, он надеялся быть таковым и впредь; посредством него даже во время немилости доставила она Орлову место казначейское, столь полезное своим намерениям. Но Орлов, желая, без сомнения, разорвать его связь с императрицею, не включил его в число заговорщиков. Генерал был занят в то время с инженерами, когда один из заговорщиков объявил ему, что императрица, его государыня, приказывает ему явиться к ней в гвардейские караулы. Вильбуа, удивленный таким приказанием, спросил: «Разве император умер?» Посланный, не отвечая ему, повторил те же слова, и Вильбуа, обращаясь к инженерам, сказал: «Всякий человек смертен» – и последовал за адъютантом.
Вильбуа, до сей минуты ласкавший себя надеждою быть любимым, приехав в казармы и видя императрицу, окруженную целой толпой, со смертельной досадой чувствовал, что столь важный прожект произвели в действо, не сделав ему ни малейшего доверия. Он обожал свою государыню и, притворно или действительно извиняясь пред нею в затруднениях, которые представлялись ему при осуществлении ее предприятия единственно потому, что по несчастью не имел он участия в ее тайне, стал упрекать ее: «Вам бы надлежало предвидеть, государыня…» Но она поспешила прервать его и заявила со всей гордостью: «Я не за тем послала за вами, чтобы спросить у вас, что надлежало мне предвидеть, но чтобы узнать, что хотите вы делать?» Тогда он бросился на колени, говоря: «Вам повиноваться, государыня!» – и отправился, чтобы вооружить свой полк и открыть императрице все арсеналы.
Из всех известных людей, которые были преданы императору, оставался в городе один только принц Георг Голштинский, его дядя. Адъютант уведомил его, что в казармах бунт. Он поспешно оделся, но тотчас был арестован со всем семейством.
Императрица, окруженная уже десятью тысячами человек, вошла в ту же самую карету и, зная дух своего народа, повела их к соборной церкви и вышла помолиться. Оттуда поехала она в огромный дворец, который одной стороной стоит над рекой, а другой обращен к обширной площади. Сей дворец, сколь возможно, был окружен солдатами. В конце улиц поставлены были пушки и готовы фитили. Площади и другие места были заняты караулами, и чтобы император не имел ни малейшего представления о происходящем, поставили отряд солдат на мосту, ведущем при выезде из Петербурга на ту дачу, где он находился. Но было уже поздно.