Между тем император простоял на воде всю ночь; от столь обширной империи осталось ему только две яхты, бесполезная в Ораниенбауме крепость и немного иностранного войска, лишенного бодрости, без амуниции и провианта. Он приказал позвать в свою каюту фельдмаршала Миниха и сказал: «Фельдмаршал! Мне бы надлежало немедленно последовать вашему совету; вы видели много опасностей, скажите, наконец, что мне делать?» Миних отвечал, что дело еще не проиграно: надлежит, не теряя ни минуты, направить путь к Ревелю, взять там военный корабль, отплыть в Пруссию, где была его армия, и возвратиться в свою империю с 80 000 человек войска. И клялся, что менее чем за полтора месяца приведет государство в прежнее повиновение.
Придворные вошли вместе с Минихом, чтобы из первых уст слышать, какое еще оставалось средство ко спасению; они говорили, что у гребцов недостанет сил, чтобы обраться до Ревеля. «Так что же! – возразил Миних. – Мы все будем им помогать». Весь двор содрогнулся от сего предложения, и потому ли, что лесть не оставляла сего несчастного государя, или потому, что он был окружен изменниками (ибо чему приписать такое несогласие их мнений?), ему представили, что он не в такой еще крайности; неприлично столь могучему государю покидать свои владения на одном судне; невозможно верить, чтобы нация против него взбунтовалась, и, наверно, цель всего этого бунта – примирить его с женой.
Петр решился на примирение и как человек, желающий даровать прощение, приказал высадить себя в Ораниенбауме. Слуги со слезами встретили его на берегу, и слезы их тронули его до глубины души и сердца. «Дети мои, – сказал он, – теперь мы ничего не значим». Он узнал от них, что армия императрицы была очень близко, а потому тайно приказал оседлать наилучшую свою лошадь, имея намерение, переодевшись, уехать в Польшу. Но тут его любовница, обольщенная надеждой найти убежище, а может быть, в то же время и престол для себя, убедила его послать к императрице просить, чтобы она позволила им ехать вместе в герцогство Голштинское. По словам ее, это значило бы исполнить все желания императрицы, которой ничто так не было нужно, как примирение, столь благоприятное ее честолюбию; и когда императорские слуги кричали: «Батюшка наш! Она прикажет умертвить тебя!» – она отвечала им: «Для чего пугаете вы своего государя?!»
Это было последнее решение, и тотчас после единогласного совета, на котором постановили, что единственное средство избежать ожесточения солдат – не оказывать им никакого сопротивления, он отдал приказ разрушить всё, что могло служить к малейшей обороне, свезти пушки, распустить солдат и положить оружие. При сем зрелище Миних, объятый негодованием, спросил его: «Неужели вы не можете умереть как император, перед своим войском? Если вы боитесь сабельного удара, то возьмите в руки распятие, они не осмелятся на вас напасть, а я буду командовать в сражении». Император держался своего решения и написал своей супруге, что он оставляет ей Российское государство и просит только позволения удалиться в свое герцогство Голштинское с фрейлиной Воронцовой и адъютантом Гудовичем.
Камергер, которого назначил он накануне своим генералиссимусом, был послан с этим письмом, в то время как придворные поспешно оставляли императора, стремясь поскорее умножить новый двор Екатерины.
В ответ императрица послала к нему для подписания отречение следующего содержания:
«Во время кратковременного и самовластного моего царствования в Российской империи я узнал на опыте, что не имею достаточных сил для такого бремени и управление таковым государством не только самовластное, но какою бы ни было формою превышает мои понятия, и потому и приметил я колебание, за которым могло бы последовать и совершенное оного разрушение к вечному моему бесславию. Итак, сообразив благовременно всё сие, я добровольно и торжественно объявляю всей России и целому свету, что на всю жизнь свою отрекаюсь от правления помянутым государством, не желая там царствовать ни самовластно, ниже под другою какою-либо формою правления, даже не домогаться того никогда посредством какой-либо посторонней помощи. В удостоверение чего клянусь перед Богом и всею вселенною, написав и подписав сие отречение собственною своею рукою».
Чего оставалось опасаться от человека, который унизил себя до того, что переписал своею рукою и подписал такое отречение? Или что надобно подумать о нации, для которой такой человек был еще опасен?
Тот же самый камергер, который доставил отречение Петра императрице, скоро возвратился назад, чтобы обезоружить голштинских солдат, которые с бешенством отдавали свое оружие и были заперты по житницам; наконец он приказал сесть в карету императору, его любовнице и любимцу и без всякого сопротивления привез их в Петергоф. Петр, отдаваясь добровольно в руки своей супруги, был не без надежды.