Эта странная речь заставила меня жалеть, что сын при ней присутствовал; я поскорее выслала его из комнаты, прежде чем он сам успел ответить, и поручила ему написать доктору Бюртену, чтобы напомнить ему его обещание прийти на следующий день в 9 часов и поехать с нами осматривать соседние возвышенности, где находилось много красивых местностей. Когда мой сын вышел, я выразила князю свое удивление, что он обращается с подобными словами к семнадцатилетнему мальчику и компрометирует императрицу; причем добавила, что я никогда не знала этих фаворитов; если некоторые ее генерал-адъютанты и жили во дворце, то тому было причиной доверие к ним императрицы; попросила его никогда не говорить так в моем присутствии и еще менее в присутствии моего сына, которого я воспитываю в самом беспредельном уважении и преданности к своей государыне и крестной матери, и что я надеюсь, что он будет любимцем только хороших людей. Ответ князя Орлова был в его обычном стиле, и, следовательно, не стоит его повторять. Через несколько дней он, к моему удовольствию, уехал в Париж, а я осталась в Брюсселе еще некоторое время, так как мне туда должны были переслать деньги.
Каждое утро мы отправлялись с доктором Бюртеном в окрестности города и составляли гербарий из растений, не виданных мною у нас. По получении денег мы поехали в Париж. Я остановилась только на два дня в Лилле, спеша поскорей в Париж, где для меня была уже нанята квартира. Я с удовольствием узнала, что Орлов со свитой уже уехали, и была рада, что мой добрый старик Мелиссино с женой остались в Париже. С невыразимой радостью я увидела Дидро, поцеловавшего меня с той теплой сердечностью, которою отличались его отношения к друзьям. Я встретила также в господине Мальзербе, в его сестре, в госпоже Неккер и других старинных знакомых те же дружеские чувства, которыми они почтили меня и в мое первое путешествие.
В это время в Париже было много русских, между прочим граф Салтыков (впоследствии главнокомандующий и генерал-губернатор в Москве), его жена, Самойлов (племянник Потемкина) и граф Андрей Шувалов с супругой.
Последний жил в Париже уже два года, не заслужив ни уважения, ни любви. Так как он причинил мне, хотя и мимолетное, но мучительное беспокойство, я считаю нелишним обрисовать здесь его характер. Это был человек большого ума, в совершенстве владевший французским языком, с удивительной легкостью писавший стихи, довольно образованный, знавший хорошо в особенности французскую литературу, самолюбивый, надменный, жестокий с подчиненными и искательный и раболепный перед высшими – наиболее влиятельный в данную минуту человек всегда был для него божеством, – капризный и скорый на заключение; часто действовал он вопреки здравому смыслу, так как ум его не обладал устойчивостью, порождающей здравое и прямое суждение. Он в конце концов помешался и так и умер сумасшедшим, не оплакиваемый даже семьей.
Меня посещали многие знакомые, и мне приходилось отдавать им визиты, что отнимало много времени, между тем как оно было драгоценно вследствие моего намерения оставаться в Париже недолго. Мне дали понять, что мне следует явиться в Версаль. Я ответила, что, несмотря на то, что была графиней Воронцовой по отцу и княгиней Дашковой по мужу, я всегда чувствовала себя неловко при дворе. Наконец, мне ясно сказали, что королева желает со мной познакомиться; на это я так же ясно объявила, что, хотя для меня лично всякое место безразлично, лишь бы оно не было слишком неудобно, и хотя я не придавала значения знатности рождения, так что вполне равнодушно могла видеть, что французская герцогиня, дочь разбогатевшего откупщика, сидит на почетном месте (при версальском дворе им считался табурет), но в качестве статс-дамы императрицы российской не могу безнаказанно умалять свой ранг.
Несколько дней спустя госпожа де Сабран, с которой я вместе завтракала у аббата Рейналя, сказала мне, что королева желает, чтобы я приехала в Версаль к госпоже де Полиньяк, где будет находиться и она, и что вследствие отсутствия придворного этикета мы обе будем чувствовать себя свободнее. Я часто завтракала у аббата Рейналя. Дидро, несмотря на слабое здоровье, посещал меня почти ежедневно. Когда я сидела по вечерам дома, у меня собиралось целое общество; по утрам я посещала мастерские лучших артистов, кроме тех дней, когда Гардель обучал танцам моих детей, а один ученик д'Аламбера повторял с моим сыном математику и геометрию. У меня очень много времени отнимал и Гудон, делавший по настоянию моей дочери мой бронзовый бюст. Когда он был готов, я не могла не заметить, что французские артисты обладают слишком изящным вкусом, чтобы изобразить меня такою, какою меня создал Господь Бог, и что он изобразил французскую декольтированную герцогиню, а не ту скромную и простую Нинетту, какою я была.