Кстати Альберт... На завтрак он не пришёл. И на обед и совместные процедуры тоже не явился.
Ко мне сегодня пришла Анна. Она взяла меня за руку, что-то лепетала, кажется, извинялась, что не пришла вчера. А я едва переборол себя, чтобы не убежать. Даже взглянуть ей в глаза, на тот момент, представлялось чем-то невозможным. Я оборвал её на полуслове и все рассказал. Во взгляде Анны, как и, честно не помню сколько лет назад, во взгляде её матери, горела ненависть и упрёк. Только в этот раз я чувствовал себя виноватым. Она долго молчала, а потом сказала:
- Ты думаешь, я этого не знала? Ты думаешь, я не спрашивала у мамы, почему она плачет? Да, конечно, она долго не отвечала, но однажды всё «вылила». Тогда она тебя простила, а я возненавидела. И всё никак не могла понять, почему мама так поступила. Но со временем старые чувства имеют свойство пропадать и мне всё стало ясно.
Я перебил её, не дал договорить, обнял и попросил прощения. Второй раз за неделю. Второй раз за всю жизнь. Моё плечо медленно начинало мокреть.
После всего этого мы долго болтали. Обо всём. Кстати, Анна мне подсказала почти гениальную идею: пойти в номер к Альберту и самому узнать, что с ним. Когда она ушла я так и сделал. Узнал у одной медсестры где он живет и направился к нему. Оказывается, всего лишь через два номера от меня.
Либо его там не было, либо он просто меня игнорировал. Потому что дверь никто не открыл.
Сегодняшняя вечерняя программа меня поразила. Нам представили балет «Кармен». Один из моих любимых. Исполнение, на удивление, хорошее. Мне на секунду показалось, что танцуют Анна. Досмотрел до конца. Помню, как мы с Марией заставляли заниматься её балетом. Отдавали Анну самым лучшим хореографом. Не исключаю, что сегодня танцевала она. Спокойной ночи.
***
Запись номер шесть
Сегодняшняя ночь тоже прошла хорошо. Я выспался. Давненько меня не посещала это чувство.
Случившиеся утром чуть ли не заставило меня поверить в чудеса. Сижу я, значит, кушаю блинчики (сегодня мне захотелось блинчиков), а тут подсаживается Альберт и, как ни в чём не бывало, принимается кушать свою овсянку. Она ещё даже немного парила. Спрашивать у него где он пропадал бесполезно. Поэтому, я просто решил поиздеваться. Говорю:
- Здесь пекут вкусные блинчики, тебе заказать?
А он отвечает (!!!):
- Нет, спасибо. Не стоит, - и с каменным лицом продолжает отправлять в рот овсянку.
Моя рука так и застыла на полпути ко рту. Первая мысль: «Этот гадёныш ничего не замечает или просто прикидывается?».
Тогда, я у него спрашиваю, почему он раньше не разговаривал. Ответ заставил меня окончательно отказаться от блинчиков.
- Так ты меня никогда ничего не спрашивал. Просто говорил, а я слушал. Помнишь, ты сам рассказывал, что слушать - очень важно. Но мне важнее видеть. Вот, держи.
Альберт выудил из кармана своего халата небольшую фигурку и поставил на стол. Лицо у фигурки тогда мне показалось чертовски знакомым. Я пригляделся и... Узнал в ней себя. Наверное, Альберт заметил моё удивлённое лицо. Потому что вот что он сказал:
- Да-да, это ты. В момент, когда дирижировал стадом коров. Ты забавно выглядел, но, тогда ты действительно светился счастьем.
Когда вечером пришёл в номер подробнее осмотрел её. Да, точно, это я. Замершие в ауфтакте руки, растрёпанные волосы и закрытые глаза, а ещё... лёгкая улыбка. Альберт сказал, что он сделал её из глины.
Впервые я почувствовал себя маленьким ребёнком. Я не отходил от Альберта ни на шаг, докучая ему своими вопросами. Выяснилось, что он действительно грек, скульптор и художник, а не писатель и сценарист, и находится он здесь по той же причине что и я. Сказал, что та маленькая скульптура, которую он подарил мне, первое творение за десять лет. На вопрос, почему именно я, Альберт ответил: потому что я изображал эмоцию. Мол ему, как скульптору и художнику, важно, чтобы объект демонстрировал эмоцию, тогда скульптура, или картина, получаются как живые. Тогда я у него спросил:
- Ты что, следил за мной?
На что Альберт ответил:
- Просто наблюдал. Всё вышло случайно. Я гулял по лесу пока меня не привлекла твоя музыка, потом достал бинокль и стал за тобой наблюдать. Кстати, симфония получилась прекрасной. Без шуток.
Ещё, Альберт добавил, что он уходит. Ну, то есть, из санатория. Ему надо писать картины. Он сказал, что музыка рогатого оркестра будто разрушила дамбу, сдерживающую творчество и вдохновение внутри него. Сказал, что теперь он утопает в новых идеях и это всё требует немедленного выхода в мир.