— Я так устал… — говорит он, и она с радостью хватается за эту соломинку, за это спасительное объяснение, за единственную ниточку, дорожку из хлебных крошек, соединяющую заплутавшего сказочного героя с утерянным домом, где мерцает углями камин, часы на стене отсчитывают бессчетное нескончаемое время, а стол накрыт старой клеенкой, знакомой так, как ничто другое во всем белом свете.
— Да-да, конечно. Ты очень устал, милый. Скорее ложись, я уже постелила.
И он кивает, с облегчением и благодарностью, и переходит в комнату, где — не пришей, не пристегни — Шайиным голосом бубнит телевизор. Бубнит все о том же — о выборах, о предстоящем митинге, о сегодняшних опросах.
— Сейчас выключу, — спохватывается она. — Сейчас…
Экран гаснет, но звук остается. Он вором лезет в открытое окно, тараканом просачивается сквозь щели, крысой протискивается через вентиляционные отдушины — он доносится из тысяч окрестных квартир, бесцеремонный и уверенный в своем законном праве на жизнь. Ив беспомощно всплескивает руками.
— Ничего… — усмехается Шайя. — Не волнуйся. Все правильно. Мой голос, мне и страдать. Преступление и наказание. Да, кстати, чуть не позабыл…
Он подходит к телефону и набирает номер.
— Алло. Рома? Тут такое дело. За мной уже несколько недель ходит какой-то тип. Я сначала думал — это вы топтуна приставили… да ладно, ладно, не шуми… да заткнись ты, я не об этом… я тебе человеческим языком говорю: заткнись и слушай! — Шайя переводит дух. — В общем, сегодня он подошел ко мне. В баре, в «Йокнапатофе», знаешь, на бульваре… ага. Короче, псих полный. Наслушался моих песен о покушении и теперь хочет сам застрелить Босса. Типа того, что тем самым он предотвратит покушение. Конечно, бред. Я ж тебе сказал — полный псих. Раздобыл где-то пистолетик и… Я сам видел — он показал. А черт его знает… Понятия не имею… Слушай, иди ты в задницу со своими вопросами. Все, что знал, я тебе уже рассказал. Рома, я устал… не знаю. Вот сами его возьмите и спросите. Он наверняка еще там сидит… Четверть часа назад.
Он кладет трубку и трет глаза кулаками.
— Ложись, — говорит Ив с беспокойством. — Скорее ложись…
— Это тот самый. Ты его видела. Мой черный человек, который не черный. Который полосатый. Полосатый, но не усатый. Господи, как я устал!
— Ложись, — повторяет она. — Тебе необходимо уснуть.
Спящий, он очень похож на того, прежнего.
Босс вытаскивает тарелку из тазика и тщательно осматривает на свету. Так и есть — осталось несколько мыльных пузырей! Пора сменить воду для полоскания. Частая смена воды — основа правильного мытья посуды. Говорят, что и с полами то же самое. Но насчет полов старый Амнон Брук по прозвищу Босс не уверен. В его возрасте половые вопросы отходят далеко на задний план, во всех смыслах. Хотя, не в возрасте дело. Полами Босс никогда особо не занимался. Его узкой специализацией и многолетней, перешедшей в страсть привычкой является только и исключительно мытье посуды. Впрочем, можно добавить к этому еще и политику.
Старик усмехается, осторожно откладывает недомытую тарелку, неторопливо выливает в раковину использованную воду и, опершись на кухонный мрамор, смотрит на водоворот, крутящийся юлой над черным отверстием стока. Вода уходит быстро… сейчас раздастся длинный хлюпающий звук: хлю-ю-ю-уп… и нету. Поверхностный рассудок сравнил бы эту картину с человеческой жизнью: так, мол, и годы проваливаются сквозь пальцы, утекают, неотвратимой спиралью втягиваясь в черное вертящееся никуда. В этом бессмысленном верчении и проходит, мол, наш земной срок: хлю-ю-ю-уп… Ерунда. Тот, кто так думает, просто никогда по-серьезному не мыл посуды. Правда же заключается в том, что всегда можно заново наполнить тазик.
Босс качает головой, открывает кран. Обновление — вот главная жизненная премудрость. Не забывай вовремя сменять воду, а все остальное приложится.
— Амнон! Ты там не умер? Иди сюда, посиди со мной.
Это Соня, жена Босса. Она младше него на целых восемь лет, но уже носит в себе целый букет болезней. Или как там носят букеты? — Перед собой?.. Когда-то он и в самом деле приносил домой цветы. Сейчас — нет. У Сони развилось что-то вроде астмы; от цветов она начинает чихать и задыхаться. Так что теперь в квартире букетов не осталось… если, конечно, не считать того, который с болезнями. Он тщательно протирает тарелку полотенцем. Астра и астма… всего одна буква, а какая разница…
— Амнон!
Он продолжает притворяться, что не слышит. В восемьдесят два года можно позволить себе время от времени прикинуться глухим. Хотя Соню не обманешь. Знает его, как облупленного. Не шутка — столько лет вместе. И все эти годы ничто так не раздражает ее, как эта его любовь к мытью посуды. Женщина. А женщины признают законным всего лишь один вид любви: к ним самим.