— На какой праздник?
— Как? Разве ты не идешь сегодня вечером на площадь? Весь город там будет. Даже мы закрываемся на два часа раньше.
— Какие два часа, Жожо? — кричит рыбнику завистливый сосед через проход. — Тебе и за год от рыбной вони не отмыться!
— Отмоемся! — хладнокровно парирует бронзовый бог в фартуке, многозначительно поглядывая на рыжую королеву. — Да вот беда: одному идти не хочется. Мне бы попутчицу найти, да чтоб порыжее… Как тут, никто не хочет составить компанию?
И он словно невзначай напрягает круглый роскошный бицепс. Но Ив не обращает на бицепс никакого внимания. Ив обнаруживает другое непременное качество настоящих королев — не слышать обращенных к ним неуместных предложений. Причем на этот раз она и впрямь не слышит, без всякого королевского притворства. Она задумчиво протягивает деньги, забирает пакет и поворачивает к выходу. А ведь действительно — сегодня митинг, тот самый, о котором она не раз слышала в новостях. Вон, кстати, и афиша. Как это она пропустила?
Шайя там кем-то вроде ведущего. Ну конечно… он ей даже как-то говорил, что этим митингом заканчивается его контракт, потому что… она не помнит — почему, но это и не важно. А важно…
— Эй, рыжая, я дальше не пойду. Забирай свою сумку!
Ив оборачивается. Ах, да… она совсем забыла о своем помощнике. Мальчишка получает монету вкупе с ласковой трепкой по взъерошенной шевелюре и уносится назад, в полуденную утробу рынка. А важно то, что, начиная с этого вечера, они свободны, Шайя и она, что теперь они смогут уехать куда-нибудь подальше… а впрочем, можно и остаться здесь, чем плохо здесь?.. главное, что теперь уже не будет этих его уходов в неприятную и непонятную игру, в работу, ставшую проклятием, постылой и губительной повинностью, наполняющую его черным тягучим дегтем, в котором тонет даже их сильное и красивое счастье.
Значит, это он и имел в виду сегодняшним утром, когда шептал ей на ухо о последнем дне, о новой жизни… «только ты и я» — так он сказал… Ив встряхивает головой. Колесики сумки раздраженно стучат по плиткам тротуара. Улица. Лохматая аллея бульвара. Да-да, теперь все ясно. Странно, но эта внезапная определенность отчего-то беспокоит ее. Ив вспоминает слова рыбника: «весь город там будет». Сходить и ей, что ли? Шайя бы не одобрил: он не переваривает, когда она видит или слышит его «работу». Прямо весь из себя выходит. Но ему знать не обязательно. Она просто приготовит все заранее и сбегает туда на полчасика, послушать музыку и вообще.
— Что «вообще»?
— А, это ты… Не знаю. Что-то мне как-то не по себе.
— Ну и сидела бы дома. Накрой на стол, надень это свое платье в горошек…
— Ах, оставь… — нетерпеливо перебивает она. — Это все я и так успею. Просто лучше быть там, со всеми, чем изводиться здесь в одиночку.
— Изводиться? Почему изводиться? Что такого особенного происходит? Обычный митинг. Попса с эстрады. Ничего интересного. Шайя отговорит свое и вернется. Если и увидишь его, то только издали. Зачем тебе бежать туда, в такое скопление народа?
Теперь уже начинаю беспокоиться я. Вдобавок, меня раздражает ее неожиданное упрямство. Чушь какая-то. Полное отсутствие логики. Ну зачем влезать в проходной эпизод, на огромную площадь, где ее и видно не будет из-за стотысячной толпы статистов?
— Я тебе, кажется, сказала: оставь меня в покое… — она повязывает передник и улыбается. — И так куча дел, а тут еще ты. Может, я и не пойду вовсе. Да если и пойду — нашел отчего с ума сходить. Подумай: весь город там будет.
Может быть, и вправду не пойдет, забудет? Они ведь так часто меняют свои и без того дурацкие решения…никогда не знаешь заранее, чего ожидать.
Странность ситуации заключается еще и в том, что каждый из участников действа, за малым исключением, абсолютно уверен в том, что за ниточки дергает именно он — хотя бы частично, хотя бы на своем малом участке сцены. Каждый! При этом упомянутое исключение составляю один только я — тот, кто по непонятному совпадению и является кукловодом. А может, и я?..
Сумерки. Шайя смотрит вниз с высокой сцены, оцепленной несколькими рядами полицейского заграждения. Площадь шевелится у его ног, как пятнистый ванный коврик с внезапно ожившим ворсом, как падаль, густо облепленная мухами и муравьями. Его слегка подташнивает, что, в общем, легко можно объяснить волнением: ведь обычно он никогда не видит своих слушателей, сколько бы их ни было. Ну, разве что зевающего звукотехника за стеклом крохотной студии. Не видит их улыбающихся или, наоборот, нахмуренных лиц, их угрожающе сжатых челюстей, слюны на зубах хохочущих ртов. Не слышит их скептического хмыканья, жизнерадостного гогота, злобного шипения, одобрительного смешка.