«Йу-у-ю!» — взрывается площадь. Площади не нравится тишина. Ей хочется еще кувалд и чтоб потяжелее, и чтоб по голове. «Йу-у-ю!..» Но музыканты уже убегают со сцены, путаясь в проводах, кланяясь и посылая публике воздушные поцелуи. Все. Шайя делает последний глоток, прячет фляжку и выходит к микрофону.
— Ну как, поразмялись чуток? — фальшивый тон, фамильярный вопрос… он взмывает над площадью, он мечется, натыкаясь на стены, подобный залетевшей в комнату птице, возвращаясь к Шайе неузнаваемыми кусками вместе с насмешливым эхом.
Площадь настороженно стихает. Даже молчание ее полно криками, гоготом, визгом, давкой, беготней.
— То ли еще будет! — кричит Шайя с преувеличенным энтузиазмом. Не переводя духа, он швыряет в толпу несколько имен. Площадь отвечает чудовищным радостным ревом, и Шайя продолжает на гребне этого рева, как на волне. — А пока поприветствуем тех, кто устроил нам этот праздник!
Он оборачивается, ища взглядом Ромку. А Ромка, конечно же, тут как тут. Ромка тем и знаменит, что он всегда тут как тут, всегда к вашим услугам. Ромка делает знак, и первый оратор выскакивает на сцену, удачно прихватив последние раскаты приветственного рева, относящиеся вовсе не к нему, а к ранее упомянутому Шайей артисту, но кто обращает внимание на такие мелочи? Потом сочтемся славою, потом… главное, что сейчас у города праздник, что город доволен, доволен настолько, что готов стерпеть даже три четверти часа концентрированного полоскания мозгов. Сорок пять минут — это ведь совсем немного, это как бы типа антракта, ничего страшного…
Потягиваясь и почесываясь, площадь отворачивается от сцены, не обращая ни малейшего внимания на хриплого от волнения представителя прогрессивной общественности, который старательно выхаркивает свою короткую речь, написанную кровью души, вызубренную наизусть и многократно отрепетированную. Кому он интересен, этот никчемный гриб с расширением посередке, в области таза? Площадь занята сама собой. В толпе шныряют предприимчивые торговцы:
— А вот, кому напитки?.. арахис, арахис!.. сладости!.. печенье!
А ежели кто не продает и не покупает — тоже не беда. Всегда есть о чем почесать язык со случайным соседом.
Шайя разочарованно встряхивает опустевшую фляжку. Ничего, недолго уже осталось. Писателя никто не слушает, но злобный скульптор, как скабрезный аттракцион, слегка встряхивает публику. Он рычит, вопит пронзительным фальцетом, он изрыгает проклятия. Подобного вида ругань оттого и называется площадной, что нравится площадям. Толпа свистит и гогочет. Луч одного из прожекторов, словно засмущавшись, отрывается от сцены, где кривляется непотребный паяц, и начинает гулять по площади, выхватывая из темноты пятна мертвенно бледных лиц с черными ямами разинутых ртов. Поеживаясь, Шайя рассеянно скользит взглядом вместе с ним. Лица, лица, лица… неразборчивые, размытые черты… черно-белый фон, намалеванный на театральном заднике. Черно-белый фон и неожиданно яркое рыжее пятно. Господи… у Шайи перехватывает дыхание. Неужели это Ив? Он сощуривает глаза, пытаясь разглядеть получше, но луч уже сдвинулся, пополз по головам обратно, в направлении сцены.
— Что она там делает? Слышишь?! Что она там делает?
— Откуда мне знать? Думаешь, легко разглядеть в такой толпе?
— Но ты ведь знаешь! Ты ведь все знаешь! И все можешь! Вытащи ее оттуда, немедленно!
— Совсем сдурел? Я ж говорю тебе ясным языком: она сейчас часть толпы. Я ее не вижу, понимаешь? В толпе нет отдельных людей, даже если это Ив. Я вижу только толпу… Я пытался ее отговорить, пытался. И не смог. Попробуй теперь ты сделать что-нибудь.
— Что?
— Выведи ее оттуда, кретин! — печально в этом сознаваться, но я невольно заражаюсь его паникой.
— Но как?
— Откуда мне знать? Разве я устроил этот балаган? Ты устроил, ты и расхлебывай! Паршивый болван! Так бы и раздавил тебя, идиота… Сначала хотя бы разгляди ее. Найди бинокль, разгляди и заставь Ромку послать топтунов. Они справятся.
Бинокль… надо срочно найти бинокль…
— Шайя! Эй, Шайя! Ты что, заснул? Объявляй!
Это Ромка дергает его за рукав. Ромка и Арик Бухштаб. Они стоят вплотную к Шайе и смотрят на него со все возрастающим недоумением. Скульптор уже отошел от микрофона; следующим по списку идет Битл… надо объявлять…
— Там… — говорит Шайя и тычет дрожащей рукой в сторону площади. — Там… бинокль!
— Бинокль? — переспрашивает Битл осевшим голосом. — Какой бинокль?