Потому что — ну какой из Ромки Кнабеля шеф? Эта должность требует определенной самостоятельности, тут «подай-принеси» не проходит. А Ромка все-таки лакей. Незаменимый, но лакей. А незаменимых лакеев — пруд пруди. Заменимы эти незаменимые пачками. А главное: обязательно потребуется козел отпущения: вот тут-то и сослужит услужливый Рома свою последнюю услугу. Можно сказать, завершит жизненный путь на вершине своего предназначения. С подносом жил, с подносом и сдохнет. Как киллер — с винтовкой. Все правильно, все справедливо.
Киллера, кстати, подобрал личный битловский телохранитель по прозвищу Голем.
— Тьфу ты! Ну почему нельзя было обойтись без имени?! Ну откуда ты вдруг выкопал этого Голема? Что с ним теперь делать?
— Как это что? То же, что и с другими: с Ромой, с киллером, с Шайей… их в итоге не так уж много и наберется, не волнуйся. Да и что Голем знает? Считай, ничего… малую часть представления, коротенькую, хотя и важную сценку. Нашел человека, провел его на крышу по Ромкой подписанному пропуску — и все. Точка.
Потому что задачу киллеру ставил сам Арик, лично. С глазу на глаз. В любимом месте на набережной. И свидетель этому всего лишь один — Голем. Круг замкнулся. Маленький круг, можно сказать — кружок. Киллер, Голем, Босс, а над ними — он, Арик Бухштаб. Один кукловод и три куклы, которые будут выброшены в мусорную корзину к исходу этого вечера.
Мокрая от пота рубашка липнет к спине. Надо бы взять салфетку из машины. Битл дергает за ручку дверцы, и пальцы его соскальзывают с неуступчивой железки. Лимузин заперт и пуст. Что за черт? Куда подевался водитель? Водитель сегодня незнакомый, временный. Обычно эту обязанность исполняет Голем, но Голем сейчас нужнее в другом месте, на крыше. Министр пробует еще раз — закрыто.
— Арик, что случилось?
Бухштаб оборачивается на скрипучий голос Амнона Брука. Старик, видимо, как раз выбрался из своего автомобиля и теперь стоит возле распахнутой дверцы, успокаивая обеими руками бунтующую поясницу. Сейчас его очередь выступать. Сейчас его черед. Он поднимется на сцену по этой лестнице для того, чтобы спуститься по ней на руках охранников, мертвой бесчувственной куклой с черепом, расколотым снайперской пулей. Уже ничего не изменишь. Поздно, даже если бы и хотелось.
— Да вот, водитель куда-то усвистал… — Битл раздраженно хлопает по крыше лимузина. — Черт знает что… совсем распустились.
Амнон осторожно переступает с ноги на ногу и начинает движение, только убедившись в их относительной дееспособности. Но идет премьер-министр не к лестнице, а к Арику. Он подходит к нему вплотную, близко заглядывает в глаза, молчит. Неужели пронюхал?
— Может, это и кстати, Арик? Знак какой-нибудь или еще что… просто так ведь, знаешь, и кошка не чихает.
Бухштаб натужно улыбается.
— Я ее уволю, эту кошку. Без выходного пособия, — говорит он как можно беспечнее. — Ты иди выступать, Амнон. Народ ждет. А обо мне не беспокойся, я справлюсь. В крайнем случае, посижу в твоей машине. Ты ведь не возражаешь?
Старик делает шаг назад. Битлу кажется, что он слышит скрип суставов.
— Конечно, Арик, о чем речь… хочешь посидеть — посиди… — он вдруг кхекает и начинает смеяться добродушным смехом древнего деда, качающего на коленях собственного правнука. — Только зря ты так торопишься туда сесть. Терпение, Арик, терпение…
Босс поднимает предупреждающий палец. Он так и идет к лестнице, уже не оборачиваясь, но продолжая посмеиваться и грозить неизвестно кому своим почти бесплотным перстом. Подъем дается ему нелегко, тут уже становится не до улыбок. Старик кряхтит, качает головой. Ступенька… еще ступенька… еще… Терпение, Амнон, терпение… Ты-то всегда умел терпеть, потому и дожил до таких седин в полном уме и… гм… некотором здоровье. А вот Арик не сумел… еще ступенька, еще… и потому до седин не доживет. А жаль. Хороший был бы преемник.
Амнон не сердится на своего чересчур торопливого заместителя. Сначала сердился, а сейчас уже нет, остыл. Наоборот, если вдуматься, то можно его понять: уж больно долго приходится ждать. Но тут уже старик не может помочь ничем. Ничем. Если уж в чем-то Амнон Брук уверен, так это в том, что умрет немедленно, сразу же после того, как выйдет в отставку. Это вопрос даже не месяцев, а недель. А то и дней. Потому что работа — это единственное, что держит его в жизни. Единственное. Ну, еще Соня… но на Соню надежды мало. Старики замыкаются в своем эгоизме, особенно больные старики. Вот он, к примеру, думает только о себе. И это объяснимо: на все остальное просто не хватает сил. Ступенька… еще ступенька… Если бы не надо было карабкаться вверх по ступенькам, отступать, маневрировать, принимать решения, держать ухо востро по восемнадцать часов в сутки… если бы не все это — да разве продержался бы он на свете хотя бы один лишний месяц?