Динамики над головой взрываются аплодисментами в его честь. Искусственными аплодисментами, ясное дело. Кому он там нужен, на этой площади? Всем уже надоел хуже горькой редьки. Неужели еще жив? Да что вы говорите? Быть такого не может! Во дает! Премьер-министр ухмыляется, ковыляя к микрофону. Хрен вам, а не редьку! Жив я, смотрите. Дышу. Вот так… и вот так… Старик делает несколько глубоких восхитительных вдохов. Вот сейчас и увидим… Ну же, стреляй уже, стреляй! Он кажется сам себе кузнечиком, пришпиленным к сцене длинными булавками прожекторов. Старым высушенным кузнечиком. Мумией. Какой смысл стрелять в мумию?
Площадь равнодушно шевелится у него под ногами. Он все еще жив, он дышит. Значит ли это, что выстрела не будет? Черт их знает, этих снайперов: как они стреляют — при первой возможности или ждут чего-то? Чего? — Ну, например, сигнала. Например, ему было сказано стрелять после первых моих слов. Вот сейчас он держит мой висок в перекрестии прицела и ждет, пока я скажу: «Добрый вечер, дорогие друзья!..»
Старик инстинктивно проводит пальцами по левому виску и произносит в микрофон своим обычным скрипучим голосом, который знаком чуть ли не с колыбели всем, стоящим в данный момент на площади:
— Добрый вечер, дорогие друзья!..
Он делает паузу для выстрела, и техник, неправильно истолковав его молчание, немедленно пускает в ход пластинку с аплодисментами. Выстрела нет и на этот раз. От глубоких вдохов немного кружится голова, и премьер-министр усмиряет разошедшееся дыхание. «Похоже, еще подышим…» — думает он и усмехается. По всем театральным законам его надлежало бы пристрелить именно после этой мысли. Но факт: он жив и теперь, а следовательно, убийцы на крыше нет. Хе-хе… бедный Арик Бухштаб… не только тороплив, но еще и чересчур самоуверен. За что и наказание…
Его скрипучий голос разносится над нетерпеливо переминающейся площадью. Толпа ждет обещанного представления. Не торопись, площадь, это до добра не доводит… Амнон говорит негромко, больше упирая на интонацию, чем на смысл. Смысла в речах всегда мало, в особенности, на таких митингах-концертах, где все равно никто не вникает в содержание слов. Люди пришли слушать музыку — вот пусть и слушают его стариковскую интонацию. Пусть запоминают его спокойную уверенность, его бесстрашие, мелодию его живого дыхания… Он действительно жив, этот сушеный Амнон Брук, слышите? Он жив и дышит, причем даже сильнее и ровнее, чем прежде! Зачем вам молодые неумелые торопыги? Что они понимают в жизни?
Огромные деньги, которых этот стоил митинг, заплачены ради десяти минут его выступления. Больше нельзя — опасно надоедать публике. И старик честно отрабатывает свой монолог, до самой финальной точки, до самого последнего задуманного звука. Это дается ему не очень легко все по той же причине: черт их знает, этих снайперов. А вдруг он все-таки сидит там, на крыше и намерен выстрелить только под конец речи, когда Амнон вскинет обе руки в традиционном приветственном жесте? Может, ему приказано стрелять не в висок, а сбоку, в сердце? А может, у киллера просто заела винтовка, и теперь он лихорадочно чинит ее, время от времени поглядывая на сцену? И тогда каждой своей новой фразой, каждым словом Амнон дает убийце дополнительный шанс…
Но комкать выступление было бы недостойно, да и денег жалко, и потому старик доводит речь до конца по полной программе, делая особенно значительные паузы для большей вескости. И когда он вскидывает обе руки, поворачиваясь к чреватой смертью крыше своей незащищенной левой подмышкой, ему даже кажется, что гремящие из динамиков фальшивые аплодисменты немного разбавлены настоящими, живыми, робко звучащими с площади. И он усмехается собственной юношеской восторженности: «Что-то ты чересчур раздухарился, старый хрыч… аплодисментов захотелось…»
И так — победителем, сильным и молодым, он отходит от микрофона, разом выпадая из ярко высвеченного пятачка в безопасный полумрак кулис, а навстречу уже бежит шустрый Кнабель, закатывая умильные глаза и рассыпая поздравления по случаю выдающейся, ну просто выдающейся речи! Кнабель, оказавшийся честным, то есть, совравший своему непосредственному хозяину и не совравший ему, Бруку. В конце концов, разве честность в политике не определяется всего лишь направлением вранья? Амнон брезгливым жестом останавливает излияния своего нового помощника.