«Похожи ли на вас ваши дети?..»
На данном этапе мои дети больше всего хотят походить на Фавр-Либеров. Я напрасно им твержу, что мы и Фавр-Либеры — люди разного круга (они живут в «Карлтоне», мы в «Приморской гостинице»), что дружба с ними развивает у моих детей вкус к роскоши и комфорту, которых я никак не смогу им дать; все впустую. Я только и слышу: «Патрис Фавр-Либер сказала мне…», «Фавр-Либеры считают…»
Пора бы уж мне примириться с этим: для моих детей гораздо больше значит, что скажет любой посторонний человек, чем их родители. Правда и то, что только посторонние люди, видимо, и могут оценить их по заслугам. Едва успеешь пожаловаться на их недобросовестность, лень, развязность, как первый же встречный восклицает:
— У вас премилые дети! И такие воспитанные!
Если посторонний человек еще и знаменит, они в его власти.
Совсем недавно (а такое у нас случается каждые три-четыре месяца) я обнаружил, что комната моей дочери дала приют еще одному незнакомцу. Я говорю «незнакомцу» потому, что он проник в ее покои, не будучи представлен мне. Впрочем, как и ей самой. Но зато он знаменит так, как никогда не будет знаменит ее отец. В данном случае речь идет о сыне какого-то восточного властелина, которого моя дочка, как и все, называет просто по имени: Вадюз. «До чего ж он хорош, правда, пап?» Он пополнил собой коллекцию цветных фотографий, украшающих стены ее комнаты, составленную из знаменитостей, в которых за последние два года, следуя капризам моды, влюблялась моя дочь. Это полубоги, по сравнению с которыми я — ничто. Тут и американский киноактер, и чемпион Австрии по лыжам, и член английской королевской семьи, и знаменитый французский портной, и т. д. Теперь к ним присоединился Вадюз.
Сей молодой человек, который, так сказать, не существовал еще две недели назад и имени которого я даже не слышал, теперь стал увлечением № 1 моей дочери, так же как и сорока миллионов других французов. Они знают, где он обедал вчера, где и даже с кем он будет спать завтра, что он предпочитает есть по утрам, знают марку его лыж, количество автомобилей, имена его любимых актрис и т. д. По крайней мере моя дочь все это знает, и, чтобы не прослыть в ее глазах совсем «темным», должен знать и я.
Здесь вам на помощь приходят газеты вообще и еженедельники в частности. Надо признать, туго бы без них пришлось знаменитостям: невозможно было бы выяснить всех подробностей личной жизни этих принцев. Еженедельники, сплетни и кино — вот груди, вскормившие нашу молодежь (согласен — их оказалось целых три, но ведь и молодежь-то получилась уродливая). Появиться на обложке журналов «Пари-матч» или «Эль» значит гораздо больше в судьбе молодой девушки, чем кончить два факультета или стать кандидатом философских наук. Моя дочь и ее подруги произносят тем же тоном: «Ее портрет был на обложке «Матча», как бы я, наверное, когда-то воскликнул: «Она заняла первое место на общефранцузском конкурсе».
Что же позволяет человеку, чье лицо однажды запало в память десяти или пятнадцати миллионам французов, поддерживать свою известность? В наше время известность человека определяется лишь в незначительной степени тем, чем она была завоевана, — фильмом, романом, пьесой. Допустим, что какой-то художник прославился своими картинами. Но для того чтобы поддерживать его славу, импресарио незачем рекламировать его картины. Достаточно поведать какому-нибудь журналисту, что художник может писать свои полотна лишь с полуночи до шести часов утра, созерцая при этом человеческий череп и поглощая конфеты, — и такие подробности заставят говорить о нем больше, чем самая обстоятельная статья о его творчестве. Слава — растение, которое следует удобрять пикантными историями.