Справедливо замечание о том, что муж будет относиться к вашим друзьям в соответствии с тем, как вы относитесь к его друзьям. Однако тут бывают взаимоисключающие ситуации. К примеру, моя подруга Инна, сойдясь три года назад с молодым мужчиной, идеально вписалась в круг его друзей, его старую компанию, устоявшуюся с детства. Почти все в этой компании – семейные пары, отдающие, однако, по-прежнему, предпочтение дискотечно-клубному времяпрепровождению. За детьми их смотрят вечерами бабушки и дедушки, компания же каждый вечер собирается то в баре, то в клубе игральных автоматов, и развлечения состоят из танцев и дегустации спиртных напитков. Недавно, например, Инка рассказывала, что парень, предложивший в качестве танцплощадки свою дачу, вдруг отключил мобильник и исчез, у всех «пропал выходной», потому что компания не представляет себе иного развлечения, например похода в кино парами, чтения книг или игр с детьми. Инна приветствовала такой образ жизни и до встречи с этим парнем, следовательно, в его компании она оказалась полностью своей. Наша же компания на ее друга действует отпугивающе, он делает все возможное, чтобы уклониться от общения с нами. Однажды, привезя Инку ко мне домой, он остался ждать в машине, пока мы болтали, и я несколько раз просила подругу позволить мне выйти и пригласить его к нам. Она уверяла, что это бессмысленно, потому что он решительно откажется. Неудивительно – видимо, пребывание в кругу, где больше говорят, чем поют и пляшут, действовало на него удручающе, ему было попросту неловко молчать.
Но часто получается так, что друзья жены – это друзья, а друзья мужа – собутыльники. Иногда это действительно так, всем мужским компаниям времяпрепровождение со спиртным более свойственно. Здесь нужно вовремя почуять опасность и, возможно, потребовать отказа от компании, несущей в дом раздор, действительно под угрозой развода, а то и пойти на него, потому что я убедилась на практике, что иногда это просто необходимо. Как-то спустя полгода после свадьбы прибегает ко мне моя племянница и, трясясь от рыданий, жалуется, что ее молодой муж ежедневно приходит домой за полночь, ему нет дела до приготовленного с любовью и фантазией ужина, он валится спать в свитере и джинсах, потому что в компании его коллег (людей интеллектуального труда!) пьют много и долго, а наутро зло говорит жене, что ему нет нужды спешить домой, потому что с нею неинтересно, а вот «с Колей – да, с Колей во сто крат интереснее, чем с тобой», дескать, «что ты мне можешь рассказать, кроме своей биографии, которую я уже вдоль и поперек изучил». Я не решилась предложить племяннице подать заявление на развод, лишь посоветовала заняться собой – выйти на работу, хотя бы для того, чтобы не пылились в шкафу нарядные одежки, почаще общаться с прежними подругами, причем не перегружать их жалобами и слезами, а больше слушать их рассказы, выбираться с ними, как в прежние времена, в бар и на кинопоказы, раз уж дома никто не жаждет видеть ее перед глазами. Племянница долго мучилась от этой супружеской отчужденности, но затем вняла моему совету, навестила подруг, постепенно у нее появились и новые друзья. Муж ее в конце концов взялся за ум, увидев, что именно из-за попоек, ставших нормой жизни, его карьера терпит крах, и бросился догонять ровесников, которые, разумеется, ушли за это время в профессиональном отношении далеко вперед. Теперь в этой семье другая крайность – племянница просит меня поговорить с ее мужем, объяснить ему, что нельзя же так зацикливаться на одном человеке – на ней. Нельзя страдать от того, что она всегда занята, что у нее свой мир, и жаловаться на то, что она уделяет ему мало внимания, что для него это невыносимо, что только с ней ему по-настоящему интересно.
Как бы ни рад был мужчина вашему вниманию к его состоянию здоровья, не перегружайте его страхами о собственном здоровье. Ему век бы не видеть жены, которая только и знает, что ноет и жалуется на то, как плохо она себя чувствует. Я видела несколько раз, как эта причина становилась яблоком раздора между супругами даже в гостях, когда жена начинала говорить о том, что ей нехорошо, а муж, очевидно, уже привыкший к тому, что ей становится нехорошо всякий раз, когда он оказывается в компании, злобно на нее шипел. Мужчина чувствует себя ужасно, когда жена говорит ему, что занемогла. Сказывается разница в мужской и женской привычке к психологии подтекста, склонности к чувствительности, к нежности слов и жестов. В ситуации, когда жене плохо, муж предлагает вызвать «Скорую помощь» (которую она вызывать не хочет, боясь, что ее положат в больницу) или отнести ее на руках в зубную неотложку, когда ночью ее изводит зубная боль. Женщина же, когда недомогает мужчина, бросается лечить его ласками, поцелуями, нежным нашептыванием на ушко. Мужчине это приятно, но сам он в большей степени умеет и чувствует себя обязанным оказывать конкретную помощь, а не чувственно-эмоциональную. Когда же женщина говорит о своей болезни, мужчина просто паникует и раздражается.
Моя беременность стала роковым событием, разделившим нас навсегда с отцом моего ребенка. Надо сказать, что я не встречала мужчины, который мечтал бы о ребенке в большей степени, чем он. Тем не менее, страх того, что может что-то произойти (он готов был однажды силой вытащить меня из ванной, говоря, что это чревато выкидышем, в результате довел до слез) сочетался в нем с абсолютной непривычностью уступать женщине, находящейся даже в таком уязвимом положении. Искренне боясь общественного транспорта, он уговаривал меня поменьше выезжать в город, однако ему не пришло в голову взять на себя кухонные обязанности или хотя бы отказаться от приготовления многоступенчатых ужинов. Каждый мой тягостный вздох или легкий стон приводил его просто в истерику, он говорил: «Ну потерпи ты!», но в голосе ясно читалось паническое желание «не видеть, не слышать, не знать» ничего о моем дискомфорте. Отказываясь перестроить наш внутренний домашний распорядок, он готов был поминутно обвинять меня в недостаточной бережливости и аккуратности. Он готов был убить меня, когда на четвертом месяце беременности я засобиралась в Киев на важный для меня профессиональный семинар, но категорически не желал отказаться от постоянно включенного телевизора, хотя одновременно с токсикозом его любимые телепередачи стали для меня просто невыносимыми, а, видя кривляния юных КВНщиков, я стремглав летела в уборную. Я так и не смогла объяснить ему, что беременной женщине эстетические и эмоциональные услады, психологические разрядка и комфорт куда важнее обязательных прогулок по графику, нужного количества ежедневных фруктов и мечтаний о том, как все произойдет в светлом будущем.
Он не выдержал моей беременности. Он оставил меня в своей огромной квартире и ушел жить к сестре, чем привел меня в невиданную многодневную истерику. Моему же бывшему, как мне казалось, супругу и моим друзьям, отправившимся к нему на разговор, он искренне пытался доказать, что все продумал и взвесил, что, боясь за ребенка, он решил дать мне полное спокойствие и «убрал» себя из пределов моей ежеминутной досягаемости, понимая, что придирками и обидами вынуждает меня нервничать. Примерно так же он рассуждал, мотивируя свой отказ навещать меня в больнице и не желая, так сказать, заставлять, опять же, переживать бурные эмоции и волноваться. Он искренне полагал, что я должна забыть о нем в эти месяцы и сосредоточиться на ожидании малышки… Так длилось до самых родов, когда я собрала вещи и уехала рожать в провинцию, твердо зная, что назад мы с дочкой вернемся не в эту квартиру, чего отец моего ребенка не простил мне до сих пор. Но я вовремя поняла, что даже самая великая любовь не выдерживает конкуренции с фактом появления на свет ребенка, который имеет право на обеспечение ему нормальной жизни – именно потому, что сам он, этот ребенок, не просил давать ему жизнь, ему ее навязали, следовательно, он имеет право на полноценную компенсацию.