Однако Римский-Корсаков не мечтал быть музыкантом:
Музыку я не особенно любил, или хотя и любил, но она почти никогда не делала на меня сильного впечатления или, по крайней мере, слабейшее в сравнении с любимыми книгами. Но ради игры, ради обезьянничанья… я пробовал иной раз сочинять музыку и писать ноты. В шесть лет я научился играть на фортепиано, а уже в 11 написал свои первые произведения — дуэт для голосов с аккомпанементом фортепиано на слова из детской книжки и увертюру.
В 1856 году Николай поступил в Морской кадетский корпус. Во время учения он проявлял большие способности к математике и географии, охотно изучал морскую науку и даже выходил в море на артиллерийском корабле «Прохор», которым командовал Воин Андреевич, в ту пору капитан второго ранга.
В ноябре 1861 года Канилле, учитель Римского-Корсакова по фортепиано, привел его в кружок музыканта Милия Балакирева — «Могучую кучку. В него входили молодые гвардейский офицер Модест Мусоргский, ученый-химик Александр Бородин и инженерный офицер Цезарь Кюи. Через год начинающий композитор (он был на 6–8 лет моложе всех членов кружка) взялся за свое первое крупное произведение — Симфонию № 1.
Весной 1862 г. Николай с отличием окончил Морской корпус и был принят гардемарином на морскую службу. С 1862 по 1865 год он служил на клипере «Алмаз» участвовавшем в экспедиции к берегам Северной Америки, благодаря чему посетил ряд стран — Англию, Норвегию, Польшу, Францию, Италию, Испанию, США, Бразилию. Служба на клипере не оставляла времени для музыки, так что единственное сочинение, появившееся в этот период из-под пера композитора — вторая часть Первой симфонии, написанная в конце 1862 года, после чего Римский-Корсаков на время отложил своё сочинительство.
Мичман российского флота, 1864
Судьба Римского-Корсакова в какой-то мере перекликалась с судьбами других композиторов Могучей кучки. С одной стороны — с судьбой Бородина, который всю жизнь разрывался между музыкой и наукой, и Кюи, который был не только композитором, но стал впоследствии профессором фортификации и инженер-генералом. С другой — с судьбой Мусоргского, пожертвовавшего ради музыки блестящей гвардейской службой. Николай же Андреевич, сделав выбор в пользу музыки, совсем пожертвовать морской службой не сумел: сначала перешел на береговую службу, а потом стал в чине статского советника инспектором оркестров Морского ведомства. Но и в этом случае, делая свой выбор, композитор вынужден был преодолевать сопротивление семьи. Он писал матери:
Разве только тот полезен, кто находится на службе и получает жалованье и чины? Разве музыка пустое занятие вроде скоморошества и показывания фокусов? Отвечаю — решительно нет! Нравственная польза от музыки неоспорима… Русские музыканты не идут, а летят вперед. Я бы должен поддержать это развитие музыки в России, и из меня вышло бы много.
Впечатления от морской жизни позднее воплотились в «морских пейзажах», которые композитору удалось запечатлеть в своих произведениях посредством оркестровых красок.
У Римского-Корсакова был так называемый «цветной слух»: каждый звук вызывал у него ассоциации с определенным цветом. Композитор писал:
Все тональности, строи и аккорды, по крайней мере для меня лично, встречаются исключительно в самой природе, в цвете облаков или же в поразительно прекрасном мерцании цветовых столбов и переливах световых лучей северного сияния».
Вообще же Римский-Корсаков был непревзойденным мастером оркестровки. Некоторые его партитуры, такие как «Испанское каприччио» или «Шехерезада», просто поражают разнообразием и роскошью оркестровых красок. Я долго думал, кого же в европейской музыке в этом отношении можно поставить рядом с Николаем Андреевичем? Наверное, Берлиоза, может быть, Дебюсси. А в русской? Чайковского? Стравинского? Трудно сказать.
Об одном характерном случае рассказывает Сергей Василенко, сам замечательный знаток и мастер оркестра. Он был в близких приятельских отношениях с Николаем Андреевичем, и тот пригласил его на репетицию только что написанного «Испанского каприччио».