(цитаты из эпистолярного наследия Чайковского разных лет).
Один из комментаторов высказывает такую мысль:
А не упорствовал ли Петр Ильич в своей позиции из принципа, подобно тому, как он упрямо выражал свою горячую любовь к какому угодно произведению Моцарта, даже самому второстепенному, лишь потому, что это Моцарт.
Положение несколько изменилось в 1888 году, когда Петр Ильич посетил Лейпциг, где супруги Григ лично познакомили его с Брамсом. Вместе они отмечали Новый год у скрипача Адольфа Бродского. После этой встречи Чайковский резко поменял свое мнение о Брамсе как о личности, антипатия исчезла:
С Брамсом я кутил. Человек он милый и вовсе не такой гордый, как я воображал
(Дневники, 1888).
Что же касается творчества Брамса, то Петр Ильич душой его так и не принял, хотя зауважал Брамса как добросовестного профессионала, хранителя классических традиций, пренебрегающего внешними эффектами для завоевания популярности.
Неисповедимы пути Твои, Господи!
P.S. к "Музыкальным антагонистам"
В качестве реплики к моей статье о непростых отношениях Чайковского и Брамса коллега-музыковед профессор Лариса Кириллина прислала мне свой задорный стишок на эту тему, сочиненный как раз в день рождения обоих композиторов. Он мне до того понравился, что я, испросив разрешения у автора и получив его, спешу обнародовать.
Сидели как-то Пётр и Иоганнес
в кафе на Грабене и пили… кофий венский.
Скрипач играл для них венгерский танец,
гламурный, хоть в истоках деревенский.
Два классика, степенны и брадаты,
вели учтивые между собою речи
про оперы, симфонии, сонаты,
ни в чем друг другу явно не переча.
И хоть была их встреча непростою,
казался каждый визави милашкой.
«Сыграют Брамса — изойду слезою!», —
ручался Пётр Ильич за третьей… чашкой.
Когда ж скрипач, намаявшись прилично,
вдруг заиграл начало Вальса-Скерцо,
«Люблю тебя, Петра творенье!», — зычно
воскликнул Брамс, прижав ладони к сердцу.
А дальше завязались разговоры
о доблестях, о подвигах, о славе,
о Вагнере, источнике раздора,
о жаждущей величия державе…
Лишь в полночь разошлись по постаментам.
Один — в Москве, другой — в туманной Вене.
Воспользуемся ж, братие, моментом,
поздравим бородатых с днём рожденья!
Лариса Кириллина, 7 мая 2015
Одна опера, одна песня
Композиторы — народ плодовитый. Число их сочинений обычно насчитывает не одну сотню. Но иногда, чтобы войти в историю мировой музыки, требуется всего пары произведений.
Именно так сложилась судьба Руджеро Леонкавалло. Весь мир знает его как автора оперы «Паяцы» и песни «Рассвет». Он написал и множество других произведений, но все они в наше время напрочь забыты.
Руджеро Леонкавалло родился в 1857 году в Неаполе. Его отец был юристом, мать родом из семьи неаполитанских живописцев и скульпторов. Музыкой будущий композитор начал заниматься в родном городе, а в возрасте 8 лет он поступил в консерваторию. К 16 годам Руджеро получил диплом; за этим последовала учеба в университете, и в 20 лет он уже доктор филологии.
Затем Руджеро поехал в артистическое турне в Египет к своему дяде, который служил при королевском дворе музыкантом. Внезапная война и оккупация Египта англичанами спутала все его планы. Без гроша в кармане, переодевшись в арабское платье, он еле-еле выбрался из Египта и попал в Марсель, где начались скитания. Давал уроки музыки, выступал в кафе-шантанах, писал песенки для субреток в мюзик-холлах. В молодости Леонкавалло считался великолепным аккомпаниатором, он выступал совместно с Энрико Карузо и рядом других знаменитых певцов, с которыми гастролировал по Европе. Но это давало лишь возможность жить. Он же мечтал о славе и признании.
Леонкавалло вдохновлял пример молодого современника Пьетро Масканьи, который в 1890 году стал в одночасье всемирно знаменитым, создав в новом, веристском, стиле оперу «Сельская честь». По примеру Масканьи Руджеро решил писать только оперу, и только в таком стиле. «Музыкальная драма должна отображать одну правду», — считал молодой амбициозный музыкант.