Вклад Соллертинского в музыковедение поистине бесценен. Он создал более сотни фундаментальных работ по истории музыки. В своих монографиях, среди прочих композиторов, он, пожалуй, первым в мировой науке обратил пристальное внимание на Мейербера и Оффенбаха. Соллертинский написал несколько блестящих исследований на тему связи музыки и литературы.
Язык его работ соединял точность и меткость с поэтической образностью. Он обладал необычайно тонким чувством стиля. Как артист не может в одинаковой манере сыграть Чацкого и Фамусова, Дона Жуана и Дона Карлоса, так Соллертинский, обращаясь к творчеству какого-либо композитора, стремился найти средства языка, отвечающие характеру того или иного автора. Колкость, язвительность, остроумие и ирония определяют стиль его работы об Оффенбахе: он словно призывает в сотрудники Гейне-фельетониста. Страницы его монографии о Берлиозе окрашивает романтическая взволнованность и патетика; мемуары композитора, которые он вкрапливает в свою работу, стилистически неотличимы от текста самого Соллертинского.
О процессах, происходивших практически одновременно в европейской опере (веризм с его вниманием к психологическим переживаниям героев, внесением в оперу атмосферы трогательной сентиментальности) и неовенской оперетте, фактически превратившим жанр из забавной комедии в сентиментальную музыкальную драму, Иван Иванович выразился чрезвычайно точно и остроумно, назвав Кальмана «главным пуччинизатором европейской оперетты».
И.И. Соллертинский родился в семье высокопоставленного чиновника Министерства юстиции, тайного советника и сенатора Ивана Ивановича Соллертинского. Вся его сознательная жизнь была связана с Ленинградом.
О его феноменальной памяти и интеллектуальных способностях рассказывают легенды. Но они чаще всего оказываются чистой правдой. Свободно говоривший на тридцати двух языках, знавший более 100 диалектов, он даже личный дневник, чтобы избежать чужих глаз, вел на старопортугальском, который, кроме него самого, знало 5 или 6 человек на всей планете.
Получая свою профессорскую зарплату в Ленинградской консерватории, он в шутку расписывался то по-японски, то по-тайски, то по-коптски. Без конспекта и подготовки мог читать лекции по истории музыки или литературы на любом романском языке. Мог наизусть прочесть всего Сервантеса, в оригинале, конечно. Знал на память «Одисею» и «Илиаду» по-древнегречески, а многие стихи Горация и Вергилия — по-латыни.
У него была совершенно необычная, «фотографическая» память. Андронников вспоминал:
Его любимой игрой была такая. Кто-то спрашивал, например, что напечатано на 237 странице 5 тома Полного собрания сочинений Гоголя издания 1935 года. Иван Иванович, ни мгновения не раздумывая, говорил: «Хвала вам, художник! Виват, Андрей Петрович! Рецензент, как видно, любил фами..». При этом пояснял: фами — первая половина слова «фамилярность», но «льярность» идет уже на 238 странице. Проверяли — точно!
Вот что рассказывает знаменитый актер Василий Меркурьев:
Как-то ехали мы с репетиции. У меня в руках была только что вышедшая книга А.Толстого «Петр Первый». Иван Иванович попросил: «Дайте почитать здесь, в трамвае». Пока мы ехали, Соллертинский быстро листал книгу. Когда настал момент выходить, Иван Иванович вернул книгу с благодарностью: «Замечательная книга». — «Ну, Иван Иванович! Так вы дочитайте, потом вернете». — «Нет, отчего же, я прочел. Очень внимательно. Можете спрашивать любой отрывок».
При этом он очень любил разыгрывать окружающих, сочиняя образ какого-нибудь, никогда не существовавшего поэта или музыканта, придумывая его биографию, портрет, цитируя его сочинения. Он испытывал удовольствие, когда кто-то попадался на его удочку, говоря «конечно, как же, знаю». Соллертинский говорил, что уважает людей, которые могут прямо сказать, что чего-то не знают. «Стесняться этого может только идиот», — считал Иван Иванович.
Все отмечали у Соллертинского бесподобное чувство юмора. Шостакович:
Однажды в моем присутствии Соллертинский сбил спесь с чванливой и неприятной женщины. Сама она была никто, но муж ее был в Ленинграде важной шишкой. На банкете в честь оперной премьеры в Малом театре Соллертинский подошел к ней, и, желая сделать ей комплимент, сказал в своей обычной восторженной, сбивчивой манере: «Как замечательно вы выглядите, вы сегодня абсолютно восхитительны!» Он только собирался развить свой дифирамб, как дама прервала его: «К сожалению, я не могу сказать того же о вас». (Она имела в виду как лицо Соллертинского, так и его довольно экстравагантную манеру одеваться.)