С этим «безбилетником» только так сурово и надлежало действовать. Слабину давать было нельзя. В ту пору он активно разлагал святая святых Страны Советов — Красную Армию. Вовлекал солдат и младших офицеров в антисоветские кружки, организации и там растлевал их политический и моральный облик. По мнению оперативных сотрудников КГБ из ленинградской Военной артиллерийской академии товарищей Слепухова и Рындина, «вот такие ульманисы, петлюровцы и махновцы развалят Советский Союз». А значит, противодействовать оголтелому антикоммунисту нужно было жестко, без лишней сентиментальности. Но время тогда сыграло на руку «безбилетникам» — СССР прекратил свое существование, как ни старались начальники и подчиненные гражданина Г.
Минули годы, промелькнуло десятилетие. На Невском проспекте случайно встречаются бывший «безбилетник» и экс-полковник КГБ. Товарищ Г. расплывается в оскале радости и протягивает свою визитную карточку. На ней написано: «Г. — генеральный директор стоматологической фирмы М». Между старыми знакомыми завязывается короткий диалог:
— Рад, что вы свои профессиональные навыки теперь используете не тайком и без наркоза для пациентов, а открыто и по правилам медицины дергаете людям зубы…
— Ой, ну все бы вам глумиться над нами. Я же никому иголки под ногти не загонял.
— Если бы вы еще иголки под ногти загоняли, то у вас на визитке был бы указан в качестве места работы маникюрный салон или СПА-центр.
Г. обиделся и не стал на сей раз цитировать стихи Бодлера, как, впрочем, и кого-либо другого.
Место жительства для обыска
8 часов утра, март 1998 года. Уже час непрерывно звенит, разрываясь, телефон. Между собой борются два желания: не брать трубку вообще, ибо не фиг трезвонить в столь ранний час, или грубо ответить абоненту на противоположном конце провода. Побеждает второе. Снимаю трубку.
— Спишь? — слышу знакомый голос моего любимого режиссера Любочки Амроминой.
— Да, сплю.
— A у меня, по твоему месту жительства, делают обыск! — несколько раздраженно сообщает Любочка.
— Кто?
— Генпрокуратура и чекисты.
— Как интересно…
— Тебе интересно, а мне нет. Они уже все тут перерыли и обещают меня посадить…
— А по какому поводу «по моему месту жительства» у вас делают обыск?
— По делу Собчака. Ищут какие-то документы о коррупции…
— Странно, а какое я, журналист, имею к нему отношение? Мы с Собчаком конфликтовали, когда он был мэром…
— Не знаю.
— Спасибо, Любочка, за звонок. Теперь буду ждать обыскивающих у себя дома.
8 часов 30 минут. Звонок от знакомой Ольги.
— Ты мне можешь объяснить, почему ко мне в квартиру с семи утра ломятся какие-то подозрительные люди с ордером из Генпрокуратуры на обыск «по твоему месту жительства»? — интересуется Ольга.
— Вторая будете, — успокаиваю ее, — уже у Любочки обыск производят.
— Ага, успокоил. Я их не пущу. Пусть под дверью стоят.
14 часов. По моему настоящему месту жительства, указанному во всех документах, в том числе и в паспорте, никто из генпрокурорских не приходит. Звоню Любочке. Отвечает ее соседка и ближайшая подруга Ирина Давыдовна.
— Обыск еще идет, а Любы yate нет дома.
— Как это?
— А из Москвы ей позвонила Галина Васильевна Старовойтова и посоветовала одеться и уйти куда-нибудь гулять. Если во время обыска кто-либо из находящихся в помещении лиц уходит, то все действия обыскивающих становятся автоматически незаконными.
— И она ушла?
— Да. Галина Васильевна еще раз позже звонила и сетовала, что Любочка шляпку не надела, чтобы ее не узнали.
— С конспирацией у нас всегда было плохо… — завершаю беседу.
15 часов. В квартиру звонят. Представляются Генеральной прокуратурой. Кричат, что есть ордер на обыск. Грозятся срезать дверь, если им не откроют. Отворяю. Влетают.
— Предъявите предметы, ценности, пакеты акций, документы, связанные с делом о коррупции в администрации Санкт-Петербурга!
— Странное требование к журналисту, который в администрации Петербурга никогда не работал и отношения к ней не имеет. Ни ценностей, ни документов, ни пакетов акций у меня нет. Может быть, вы их с собой принесли? Сумочки, руки и карманы покажите!
Старший группы чуть смущенно говорит, что он честный офицер…
— Честный, нечестный, а доверия вам нет. Показывайте.
Показывают.
— Чего нам тут обыскивать? Обозначьте нам фронт работ.
— В комнате 25 коробок с архивом, до которого у меня все руки не доходили, пользуясь случаем, вы мне его переберете.
Оперативники вскрывают первую коробку и начинают чихать от пыли. Три часа уходит только на одну пачку бумаг. Ничего интересного для себя в ней следователи не находят.
В 15.30 звуковой волной снесло омоновца у входа в квартиру. Это его смела на своем пути журналист Анна Полянская, которая потребовала объяснений происходящих событий, проскользнула на кухню и громко иронизировала там по поводу «профессионалов из Генпрокуратуры».
В 17.30 старший оперативник возжелал уединиться в туалете и был остановлен мамой обыскиваемого.
— Куда?
— Туда?
— А дверь зачем закрывать?
— Я по нужде.
— А вот этого я вам здесь не позволю.
— Как это? Почему?
— Да потому, что в ордере у вас написано об обыске, а право справлять свои естественные и противоестественные надобности в нем не обговорено. Идите на улицу, в подворотню..? А я вызову милицию, чтобы вас задержали за оскорбление общественной нравственности и антисанитарию.
Прокурорские работники опешили. С таким они в своей практике еще не сталкивались. Ввиду необоримого желания справить нужду и невозможности воспользоваться отхожим местом прокурорские свернули обыск за три часа. В список изъятых «ценностей» попали: дискета с компьютерной игрой «Диггер», антивирусная дискета, записная книжка с телефонами редакций различных средств массовой информации, справочник правительства РФ для журналистов, сценарий телевизионной передачи для Российского телеканала и чек за оплату мобильного телефона. Для сравнения, у Любочки Амроминой следователи копошились одиннадцать часов и утащили новенький компьютер. А Ольга их вообще не пустила в квартиру.
Весна 2002 года. Квартира депутата Законодательного собрания Санкт-Петербурга Алексея Ковалева, арестованного по политическим мотивам из-за конфликта с питерским губернатором Владимиром Яковлевым и обвиненного в экономическом преступлении. Депутат уже в «Крестах», а у него дома остались престарелая мать (после инсульта) и пятилетний ребенок. Жена господина Ковалева недавно умерла от тяжелой болезни. Без спроса захожу в квартиру депутата и становлюсь свидетелем сцены, как маленький мальчик подходит к милиционеру с вопросом:
— Дядя, а где мой папа?
— Твой папа в тюрьме. Он — вор! — не задумываясь, отвечает мужик.
Трудно было сдержаться, чтобы не дать ему по физиономии. Врываюсь в комнату, где расположился начальник опергруппы.
— Как вы смеете говорить подобные вещи ребенку? Сейчас что, опять сталинские времена на дворе?
— Вы кто?
— Журналист.
— Выведите этого «журналиста» отсюда.
— Абсолютно незаконное распоряжение. Если вы меня выдворите из квартиры, ваш обыск станет неправомерным. По Уголовно-процессуальному кодексу, раз уж я попал на это оперативно-следственное действие, то должен находиться здесь до его завершения.
— Грамотный нашелся… Вася, вызывай «физиков» из СОБРа, пусть унесут его и выкинут во дворе!
— Можете еще и «химиков» вызвать, вы с ними однотипны, а я приглашу телевидение. Очень хочу, чтобы в «Новостях» показали, как меня незаконно выносят на руках из помещения, где производится обыск. Смею заметить, что уже 45 минут ваш беспредел незаконен, так как наступило ночное время, когда обыски с допросами допускаются только в особых случаях, предусмотренных законодательством.