В ресторане отеля, где мы питаемся, шведский стол. Еду выносить категорически запрещается. Об этом сообщают развешанные повсюду фашистские объявления. А мелкому перед сном мы даем бутылочку молока. Обычно жена набирает его на ужине из специальной емкости рядом с хлопьями и тихонько выносит в декольте. Ну, не в декольте. В сумке. А однажды она это сделать забыла. Пришлось идти мне.
Я долго отнекивался. Приводил разные разумные доводы. Например, что меня просто пристрелят при попытке к бегству, как Левченко в «Место встречи…». Я в красках описывал жене сцену, в которой я бегу к живой изгороди, а мне кричат официанты вместе с шеф-поваром: «Левченко, стой!» (Они-то не знают, что я Батлук, а не Левченко.) А я не стою. И вот выстрел – и я повисаю на кустах убитый, а из детской бутылочки в моей нерасжатой ладони на пол капает молоко. Жена не впечатлилась. Я убеждал, что меня за это сгноят в кипрской тюрьме и закормят мезе до смерти. Никаких эмоций. Жены, они вообще такие – лишь бы послать мужей на верную гибель. Короче, пришлось выдвигаться. Кому-то все это покажется странным, но я даже одноразовые тапки в отелях не беру. Не от благородства души, а от сыкливости натуры.
Я шел выносить сто грамм молока из столовки семейного отеля, как Горбатый шел вызволять Фокса с кичи. Я нарезал несколько кругов вокруг предполагаемого места преступления – сбрасывал слежку. Кроме нескольких голодных воробьев за мной никто не следовал. Я изучил периметр (так мы, рецидивисты, говорим) и определил подозрительного сотрудника. К сожалению, его при плохом раскладе пришлось бы валить сразу. Это была бабулька-уборщица. Очень уж внимательно она на меня посмотрела. На входе стояла хостес, которой все говорили номера комнат. Но я-то уже ужинал сегодня. Поэтому я прошел мимо нее быстрыми шагами, специально отвернувшись в другую сторону. И тут же врезался в официанта с тележкой. Я хотел моментально сдаться, но пока все вытаскивали официанта из-под опрокинувшейся тележки, мне удалось проскочить к емкости.
На сто грамм молока я своими трясущимися от прилива мужества руками пролил литр. Но все-таки набрал и сунул бутылочку в карман. Смешавшись с толпой отужинавших людей, я направился с ними на выход. Люди все были как на подбор – толстые. А поскольку – отужинавшие, то толстые вдвойне, так что мне удалось затеряться среди выпученных животов. При этом я не убирал руки с бутылочки в кармане, как Джон Уэйн с рукоятки кольта. Я миновал хостес и остановился на выходе перевести дух. Как у любого хронического труса, в моей голове уже сама собой сочинялась маленькая победоносная история для жены. Вот вернусь в номер, думал я, и скажу: фигня это, твое молоко, я в молодости в таких передрягах бывал, что тебе и не снилось, просто рассказать не могу, так как это подсудное дело, и ты пойдешь паровозом, соучастницей, если узнаешь. «Excuse me, – внезапно услышал я за своей спиной». Рука с кольтом в кармане дернулась от неожиданности, и бутылочка с молоком шумно покатилась по полу. Я машинально сказал нехорошее слово. За мной стоял не прокурор Кипра, не кипрский ОМОН и даже не хостес, как я предположил с перепугу. А какой-то краснорожий мужик. «А, – сказал он уже по-русски, услышав нехорошее слово. – Не знаете, здесь у них ужин?»
Я кивнул, зачем-то извинился, поднял бутылочку и помчался в номер через три ступеньки по лестнице (в лифте могла быть засада). Папа-интеллигент – горе в семье.
На обратном пути в Москву в кипрском аэропорту купил Артему пожарную машину с сиреной. Чтобы как-то скоротать ожидание посадки на рейс. Сынок сразу нашел в конструкции слабое место и отломал сирену. Она работала автономно, поэтому даже в отломанном виде продолжала визжать. Когда объявили посадку, Артем приставил включенную сирену к голове и пошел в сторону очереди к гейту. Люди слышали за спиной реалистичный звук сирены и машинально расступались. Сынок таким макаром дошел почти до самолета. Но был схвачен бдительными сотрудниками аэропорта. Мой мудрый малыш не стал мериться с ними сиренами и сдался властям.
В самолете на обратном рейсе один малыш очень сильно кричал. Никак не унимался, бедолага. В целом меня приятно удивила реакция самолета. Без замечаний, без упреков, без фырканья. Люди предлагали помощь, напитки, игрушки.
Правда, нашелся-таки один пассажир, который разозлил меня своим отношением к плачущему ребенку. Этот пассажир нагло показывал на малыша пальцем и демонстративно корчил недовольные рожи. Видите ли, спать его величеству мешали. Это был мой Артем. Мне так хотелось схватить его за грудки и встряхнуть со словами: «Ты чего, коротышка, забыл, как сам неделю назад самолет заставил раком лететь?!» Я его встряхнул и выкрикнул все это в лицо. Про себя. А вслух согласился с ним: «Да, да, Артем, какой противный ребенок, не то что ты – хороший мальчик».