Любовь к родине – о ней трудно рассуждать всерьез: слишком часто власть расплачивается с народом фальшивками с ее изображением.
Любовь к детям – это другая лига. Она, как бытие Божие для верующих, не требует доказательств. Она рефлекторна, как дыхание; она – как воздух: будет там, когда мы вдохнем. Все другие любови мельче нас. Они помещаются в карманах. Иногда их приходится носить в рюкзаке за спиной, и тогда любовь отрастает горбом. Но чаще эти любови лишь громко звенят, как мелочь, а сами ничего не весят, и порой мы забываем, куда их засунули. Любовь к детям – громаднее нас. Мы протягиваем руки в рукава чего-то необъятного и теряемся в них, не можем высунуть пальцы наружу. Мы вдруг превращаемся в карликов, ведь эта любовь нам не по росту, эта любовь – на вырост.
Любовь к детям – это попадание чего-то потустороннего прямо в кровь. Минуя органы чувств, минуя речь, минуя мозг.
Любовь к детям – это ощущение чьей-то большой сильной руки за спиной, которая поднимает тебя за шиворот. Так, что ноги отрываются от земли.
3. Неуклюжие нежности
Порой, когда мы остаемся с Артемом дома вдвоем, на нас накатывает волна чистого лиризма. Сын не подлетает ко мне кавалерийским аллюром, как Буденный к Колчаку, сметая на пути все живое, включая меня. А, напротив, незаметно подходит, встает рядом и кладет ручку мне на колено. Задумчиво смотрит в глубь веков. Иногда может показать мне во рту новый зуб. И хотя по факту зуб часто оказывается старым, я сгребаю Артема в охапку и шепчу сыну неуклюжие нежности, как в первые ночи первой любви в моей далекой юности. Артем не сопротивляется. В этот момент в нашем неумытом рабочем квартале на мгновение открывается какой-то прекрасный портал только для нас двоих.
Первое время эти приступы ласки давались мне нелегко. Мой внутренний Буратино с его навязанным культом маскулинности трещал от сопротивления. Мне казалось, еще немного нежности в кровь, и меня стошнит от розовых соплей. Но я справился. Я понял, что этот деревянный языческий истукан у меня внутри – чужое. Что перед ним я молюсь каким-то папам Карло, в которых не верю. И я легко сжег этого придуманного персонажа в его нарисованном камине.
Наверное, все влюбленные проходят через это. Человек – это животное, проворное в ненависти и неповоротливое в любви.
4. Папа-панда
Одни допиваются до состояния крысы. Сидят мрачные в углу и буравят окружающих красными глазенками. Другие допиваются до состояния дворняжки. Кидаются на людей с лаем и всем своим видом умоляют сделать им прививку от бешенства. Я в достопамятные времена допивался до состояния панды. Моя печень расщепляла алкоголь напрямую в нежность. Я лез к собутыльникам обниматься. Я поднимал гостей из салатов, чтобы поцеловать их в майонезные щеки и уложить обратно в тарелку.
После рождения Артема я перманентно пребываю в этом состоянии. Без алкоголя. Меня постоянно тянет признаваться сыну в любви. Я ловлю его пробегающего мимо на лету и говорю: «А я тебя люблю»; меняю ему подгузник и бормочу: «Ты знаешь, как папа тебя любит?»; влезаю своей приторной рожей между ним и планшетом и снова бубню: «Вообще-то, Артем, я очень-очень тебя люблю». Самых слезливо-сопливых, источающих патоку героев индийских мелодрам – и тех бы от меня стошнило. А мне – ничего, я в своей любвеобильности естественен, как был когда-то во времена текиловых рассветов. Один глоток Артема – и я в лоскуты.
Мои порывы легки еще и потому, что Артем в силу своего юного возраста их не считывает. Я признаюсь ему в любви, а он в этот момент пукает. Или кидается кашей. Или просто вырывается из моих объятий, стараясь нанести мне травмы средней степени тяжести.
Но однажды, когда я традиционно походя и между делом бросил сыну свое дежурное: «Малыш, я тебя люблю», Артем вдруг замер, посмотрел мне прямо в глаза и засмущался.
И тогда я понял, что телеграмма доставлена. Что на том конце невидимого провода впервые взяли трубку. И что секунду назад мы с малышом перешли на новый уровень отношений.
5. Рука на плече
Иногда Артем украдкой кладет мне руку на колено. Ненадолго, потом убирает. Это его естественный порыв – почувствовать человека рядом. Я в ответ дотрагиваюсь до его плеча. Тоже кратко, мимоходом. В этом и состоит близость – бескорыстно обмениваться координатами.
Мы вырастаем и, наоборот, шарахаемся от других как от чумы. Отгораживаемся друг от друга работой, браком, планами. А где-то глубоко внутри в громадной пустоте нашей личности ежится ребенок в ожидании чужой руки на своем плече.