6. Стул-эшафот
У меня есть старая детская фотография. Мне лет пять, я на утреннике в детском саду. Сижу на стуле рядом с другими детишками. На мне – маленький галстучек. Все ребятишки вокруг меня улыбаются и хохочут над Дедом Морозом. Я единственный восседаю с трагическим видом, как будто уже знаю, что Дед Мороз – не Дед Мороз, а бесталанный спивающийся актер ТЮЗа.
5 лет – это значит, я был уже в сознании, и магнитофон подсознания работал на запись. Я до сих пор отлично помню тот день. В актовом зале бесчинствовал классический шабаш детского праздника. Полинявшие зайчишки, обгрызенные снежинки, Снегурочка слегка за пятьдесят и бесконечные конфетти, которые были повсюду и, казалось, забивали нос, глаза, уши, мешали дышать. Вдобавок мне сильно сдавливал шею галстучек. Если бы обгрызенная снежинка захотела меня сожрать живьем (а вид у нее был именно такой), я бы не смог позвать на помощь.
Стул горел подо мной сковородкой. Помню, я несколько раз порывался заплакать, но не решался. Я представлял, как конфетти прилипнут к моему мокрому лицу, и я стану похож на чучело. Наконец, я собрал в кучку всю свою нажитую за 5 лет мужественность и попытался встать и уйти. Воспитательница, как снайпер-ветеран, заметила движение в периметре и пригвоздила меня к сиденью таким карающим взглядом, что у меня даже свело ногу. Мужественности за 5 лет накапало на донышке, и я остался на месте, нереванный, безутешный.
Несмотря на обилие бывших в употреблении снежинок, зайчишек и Дедов Морозов в моей детской судьбе, я вырос. И во взрослой жизни много-много раз со мной случалось похожее. Как часто на вечеринках, спектаклях и переговорах, в банках, метро и поликлиниках, в обществе хорошо и плохо знакомых людей я силился встать и выйти, от маразма происходящего, от вибрирующего диссонанса. Но маленький мальчик в галстучке, навеки заколдованный и припечатанный, продолжал сидеть на моем стуле и не давал мне подняться.
И вот, отсидев себе все на свете до самых костей, я сделал два вывода.
Во-первых, я никогда не надену на Артема маленький галстучек.
Во-вторых, я никогда не стану возвращать Артема туда, откуда он бежал как от чумы. Я не отправлю его на стул-эшафот.
7. Пластырь на душу
Последнее время все чаще без явных причин во мне возникают пробоины, через которые утекает радость жизни. При этом я начинаю оседать и черпать бортом. А вода в мегаполисах мутная, сточная, с повышенным содержанием зла. И вот вроде я залепил пробоину пластырем, выпрямил спину палубы и снова ковыляю вперед, спотыкаясь о волны. Правда, чахоточные паруса не наполняются… Ну, хотя бы постоять ровно на поверхности – и то уже благо. Постоять ровно долго также не удается – пластыри отклеиваются. Пластырь планов, пластырь интересной работы, пластырь дружбы, пластырь спорта, пластырь путешествий. Один за другим. И я снова приползаю домой с болотом в трюме, с высунутым по-собачьи языком трапа.
Лишь один пластырь пока сидит крепко – семья. Разноцветный, с веселыми мишками-мимимишками, с неровными краями, такой – артемообразный. Крохотный, а защищает весь борт.
Видно, на каком-то особом клею держится. Не то что те, остальные.
8. Мой лучший друг
С Артемом интересно.
Нет, на самом деле.
Как первый раз поехать за границу. И сразу – в Амстердам.
Я вижу мир черно-белым. Я потерял оттенки и полутона на проигранных войнах с серостью.
Каждый взгляд Артема вокруг – это мгновенная цветная фотография на поляроид.
Я вижу надоевшую картинку, сынок – стыки пазла. Для него мир – еще свежеиспеченный хлеб.
Сейчас у меня есть уникальная возможность взглянуть на мир с высоты его роста. Он – уменьшитель для моей Алисы, пропуск в Страну чудес. С малышом я могу проникнуть в стыки пазла, в великие мелочи. Величие мелочей в том, что именно в них течет жизнь. В траве, в дырках в заборе, в заброшенных колодцах, в майских жуках – в них, а не на Нью-Йоркской фондовой бирже.
Это невероятно, потрясающе, неповторимо интересно – снова отучаться ходить и замечать прожилки в листве.
Я нередко ловлю на себе взгляды других родителей и еще чаще просто прохожих, которые с явным скепсисом следят за тем, как я карабкаюсь вслед за Артемом на кучу щебня или протискиваюсь за ним в узкую подворотню в неизведанное. Им легче запретить такое, чем понять, зачем это ребенку.
А мне, и правда, искренне интересно, поэтому я карабкаюсь и протискиваюсь. И сынок чувствует мой искренний, не постановочный, как часто бывает со взрослыми, интерес, и за это посвящает меня в еще большие тайны своего низкорослого мироздания.