Когда Набаб покидает лагерь, чтобы перейти в другой, вся пехота и артиллерия выходят в 3—4 часа утра. За ними следует кавалерия, кроме авангарда и всадников, сопровождающих Набаба. Приказ об уходе из лагеря громко возвещается шупедарами, и, когда нет необходимости сохранять это в тайне, заранее бьют в таптамы. Это огромный барабан, который носит слон, всегда находящийся перед шатром Набаба вместе со своим погонщиком. В таптам бьют трижды в день: на заре, в полдень и на закате солнца. Это делается в честь правителя. Когда он выходит, впереди следует его таптам. У крупных военачальников тоже имеется свой таптам, но в лагере он лежит на земле перед их палаткой. Только у Набаба круглые сутки на страже стоит слон. Когда армия выступает и нет опасности столкнуться с врагом, Набаб сообщает время своего выезда, которое обычно назначается между девятью утра и полуднем. Иногда он садится в паланкин, но обычно — в беседку на слоне. За ним следует его сераль, тоже на слонах. Сопровождающий его кортеж весьма многочислен и обычно составляет треть армии. Впереди с удивительной скоростью бегут человек 40 — 50, выкрикивая: “Падите ниц! Едет величайший воин!” Люди выполняют этот приказ и падают лицом в пыль. Окружают Набаба 200 копейщиков в пунцовых одеждах, а впереди и сзади него идут дромадеры с флажками, верблюды, нагруженные фугеттами. Слон, если его погонять, движется очень быстро, поэтому тем, кто следует за Набабом пешком или ведет лошадей, приходится бежать. Жара и пыль страшные, и эскорт Набаба сильно устает, особенно если приходится покрывать по 7 — 8 лье в день. Белые всадники всегда сопровождают Набаба. Иногда Набаб заставляет их делать по 15—20 лье за один переход. Но в этом случае они выступают на закате солнца.
Можно сказать, что, когда разбивают лагерь и размещают лагерные службы, порядка почти нет. Артиллерия обычно находится отдельно на одном из флангов или во главе армии. Кавалерия и пехота располагаются вперемешку, не соблюдая равнения. Хорошей охраны или аванпостов нет никогда, патрули же бывают редко. Каждый полк выставляет часовых там, где сочтет нужным. Они садятся в проходах, поставив между ног кайеток (фитильное ружье) или же какое-нибудь другое ружье, саблю или копье. Редко бывает, чтобы они ходили взад и вперед. Ночью они кричат “ха!”, как мы “Стой, кто идет?” Будучи предприимчивым, один белый прекрасно может за один раз перерезать сотни полторы чернокожих часовых. Сидячая поза усыпляет их, и даже если они бодрствуют, чего почти никогда не бывает, между часом и двумя ночи им легко перерезать глотку, прежде чем они успеют вскочить. Вернемся, однако, к лагерю. Я уже имел честь сообщить Вам, Ваша светлость, что порядка там мало. Исключение составляют два рассела сипаев-гвардейцев и 300 — 400 всадников, охраняющих шатер Набаба. Остальные же войска располагаются как кому заблагорассудится на месте, отведенном для лагеря (который всегда разбивают поблизости от воды и леса). Противник редко мешает расположиться лагерем, обычно каждая сторона заранее знает место, где она разобьет лагерь во время кампании. За исключением базара (рынка), который выстраивается правильными рядами и на котором можно найти все, что отвечает вкусам азиатских мужчин и женщин, все остальное разбросано в беспорядке. Ни в одном полку нет ни общих казарм, ни упорядоченных столовых. Каждый готовит себе сам, и редко бывает, чтобы более двух человек ели вместе. Судите сами, какая тут толчея, сколько очагов, котелков и сколько женщин! За каждым чернокожим обычно следует не одна, а две женщины. Прибавьте к этому по крайней мере одного быка да слугу на каждых двух человек, и тогда составите себе представление, сколько людей и животных в армии мавров.
Хотя конница и располагается в беспорядке, здесь все же меньше путаницы, чем в пехоте. Лошадей иногда ставят рядами. Привязывают их, скребут и кормят необычным образом. Две небольшие палки, напоминающие наши колья для палаток, вбиваются справа и слева от головы лошади. Веревкой к ним привязывают ее передние ноги. Вокруг шеи коня — веревка. Будучи привязанным спереди, он не может мотнуть головой. Другой веревкой привязывают задние ноги ко второй паре вбитых в землю кольев так, что лошадь не может расслабиться. Корм ей кладут на расстоянии двух пье от головы, и, для того чтобы достать его, ей приходится вытягиваться, как при аллюре. Мавры считают, что это помогает коням быстро бегать и предохраняет их ноги от закупорки вен. Но, по-моему, это не спасает их ни от опухания бабок, ни от наливов. Я редко видел лошадей-четырехлеток с гибкими ногами и не видел почти ни одной, которая не перенесла бы воспаления. Все они быстро привыкают к работе, и их легко объезжать. В возрасте от двух до двух с половиной лет от них требуют очень тяжелой работы, причем ни один мавр не умеет как следует взнуздать своего коня. Мавр не различает, большой или маленький рот у молодой лошадки, какой у нее наклон головы — вверх или вниз, и надевает ей одинаковую уздечку, которая до крови натирает всем им рот. Впервые я видел, чтобы так сильно натягивались удила, как это делают у азиатских лошадей, и такие загрубевшие у них рты.