***
Как-то ночью, на заснеженной вершине французских Альп, замигал какой-то свет. Его свечение походило за свечение звезды,– яркое и ненавязчивое. Местный винодел Жереми, заметил этот огонек, будучи в легком опьянении от своего нового вина. Его фамильная вилла уже давно требовала реставрации. На что Жереми махал рукой, и продолжал каждый день пить свое вино и закусывать его ароматным козьим сыром. Когда Жереми увидел этот огонек на вершинах Альп, которые были заметны вдалеке через окно второго этажа его виллы, он только засмеялся. И его новое вино понравилось ему еще больше. В этом он убедился, после того, как расспросил всех соседей в округе. Никто больше не видел этого свечения. Жереми стал еще более горд за свое чудо-вино. Каждый вечер, после тяжелого рабочего дня, он присаживался на своей веранде, накидывал на плечи старый легкий кардиган и наслаждался своим гедонизмом. Бокал вина, сыр и красивый вид из окна, – это истинное счастье настоящего француза из провинции. Иногда он включал на граммофоне пластинки Моцарта, Дебюсси. Но зачастую любил свою мерную тишину. Уже как месяц, каждый вечер Жереми видел свечение. Казалось, для него, без его осознанного ведома, жизнь обрела какой-то смысл, какую-то цель. Это свечение в горах манило его. Будучи человеком простым и лишенным предрассудков, Жереми решил позволить себе небольшой отдых и отправиться в горы. Он выехал с Мартода, и добрался до Сен-Жерве-Ле-Бен, через Межев и Деми-Картье. Он заранее проложил себе маршрут. А о свечении он думал, как о мотивации, но никак не наделся встретить его источник. Проехав Монбланский тоннель, Жереми добрался до Эгюй-дю-Миди, где остановился на ночлег в местном маленьком отеле. Утром Жереми доехал до Мон-Блана, откуда ему необходимо было найти дорогу аж до скалистой гряды Дом де Миаж, которую он видел из окна своей виллы. Жереми шел вместе с экскурсоводом. После двухдневного пути они достигли горы Дом де Миаж. Иногда нужно дождаться ночи, чтобы увидеть желанное – подумал Жереми. И как только взошла на небе огромная гипнотическая Луна, Жереми увидел на некрутом склоне яркое свечение. Когда он подошёл к нему с опаской, то разразился тихим смехом. Лунный свет ярко отражался в дне стеклянной бутылки фамильной винодельни Жереми де Тие.
***
Бывает иногда, открываешь книгу в пустом вагоне поезда или метро, или на лавочке тихого парка в полном одиночестве. И чувствуешь, как через твои руки проходят те незримые истины, которые ты когда-то открыл в себе, но не нашел поддержки в обществе. Тогда ты берешь эту книгу, лелеешь ее, как Библию и целуешь перед сном. Ведь ты нашел единомышленника, поэтому можно вести себя уже раскованнее. А бывает, читаешь газету, где все написано на языке нелепой бездушности. И в этот момент ты не ощущаешь ничего общего с истиной. Ни намека даже на ее очертания. Все что ты чувствуешь – это сладкая ложь и невозмутимое лицемерие. В пределах полной осознанности ты просто становишься закрепощенный в неприятный осадок какой-то статьи. Все это происходит благодаря той всеобъемлющей чуме, которой пропитался человек насквозь и умудряется еще как-то существовать, как крыса с бубонной чумой. Человек был жестоко обманут тем Мефистофелем, которого описывал Гете в Фаусте. Все, кто рождаются под покровом звездного неба, никогда не смогут понять тех, кто рождается на материальном ложе, где предел человека есть само ложе. Так же и наоборот. Тяжело тем людям услышать голос Бога или пение своей души, кто чувствует движение в своей крови генов власти и денег. От этого было невозможно уйти, как было невозможно уйти от искушения. В то время, как один тянется в небо, пытаясь схватиться за себя настоящего, другой хладнокровно вырезает из своей груди единственное, что он имеет, – свое сердце, и обменивает его на примечательный горизонт широкого обеденного стола. Так много прошло времени, как человек остановился в эволюции, и просто гниет в своей дикой напыщенности. И единственное, что останется от него, как писал Бродский, тот хвост, который мы отбросили с течением эволюции, именуемый прошлым…
***
Сон закончился какой-то гнусной похабщиной, и я проснулся, как от кошмара. Я вяло переместился, как какая-то жидкая субстанция, с кровати на пол. По полу сквозил утренний прохладный ветер. Голова не болела, и я решил включить на плеере последний альбом Мэнсона. В музыке чувствовалась нота глубокого гротеска, как будто мир погружен на восемь метров в землю, а ты пытаешься оттуда выбраться, но земля такая вязкая, что конечности просто утопают в ней. В голове пролетали кадры из фильма Большой Лебовски, который я смотрел вместе со своим несменным другом – виски. Правда, неловко было вглядываться в трехмерное изображение без специальных очков. Но и они бы, я думаю, не помогли. Я осматривал пространство вокруг себя. Все то же самое. Те же стены, потолок, углы. Сырая коробка, в которой где-то на дне лежал я. Но в куче всего этого хлама меня невозможно было найти. Я заметил под кроватью маленькую самокрутку канабиса, и закурил. Но уже не вставляло, как раньше. Такое впечатление, что я улетел просто совсем в другом направлении. Туда, где меланхоличные висельники свисают с деревьев и конвульсивно танцуют чечетку. Я подхожу к каждому из них, и все они рассказывают мне за что повесились. Один висит за то, что пытался просто отстоять свою точку зрения. Другой за то, что не хотел работать. Третий за то, что хотел быть свободным. И по дороге, на обочине которой стояли деревья с висельниками, я шел и не видел конца. Один даже злобно посмотрел на меня и плюнул в лицо. Я вытер сморчок и пошел дальше. Следующий висельник молча указал мне рукой идти дальше. Я подошел к следующему дереву, на котором еще была листва. Там не было висельника, но висела нетронутая веревка. А внизу стоял аккуратный деревянный табурет. Это все походило на какой-то древний обряд, к которому нужно подходить со всей церемонией и почестями. А итог все равно один. И всегда этот итог грязный и жалкий. Мне почему-то захотелось встать на табурет и испытать что-то похожее с эшафотом. Я забрался на стул, потом пошел еще дальше, – вдел голову в петлю. Стул подо мной скрипнул от тяжести моего веса, и рассыпался, как карточный домик. И сразу опали все листья с дерева. Наверное, я повесился за то, что предал себя и поменял направление того прекрасного течения как жизнь.