Баканские минеры провели немало удачных операций. Я помню: еще в те времена, когда мы были в предгорьях, на горе Стрепет, ко мне не раз приходили Ветлугин и Кириченко и, рассказав о диверсиях баканцев, говорили с гордостью за своего ученика:
— Хорошо работает Валентин: без шаблона, с выдумкой. А главное — третье поколение минеров выращивает. Молодец!
Свою самую крупную комбинированную операцию, которой заслуженно гордятся сейчас баканцы, они провели в то горячее время, когда немцы уже были выбиты из Крымской и вели жестокие бои на подступах к «Голубой линии».
Однажды Николай Васильевич, командир отряда, созвал своих бойцов в пещере на совет.
Все были в сборе. Не хватало только Мишки — шустрого четырнадцатилетнего паренька, страстного птицелова, облазившего все гнезда в станице. Не было и партизана Шпака — бригадира колхоза, пятидесятилетнего казака, прославленного охотника, старого солдата первой мировой войны. Их обоих Николай Васильевич послал в разведку: Мишку — в станицу, а Шпака — на шоссе, туда, где над дорогой нависли скалы.
Первым явился Мишка. Он подходил к пещере по всем правилам, установленным в отряде.
Вначале на вершине небольшой горушки неожиданно громко зачирикала пичужка. Часовой, лежавший в кустах у еле заметной тропы, насторожился. Но чириканье птицы казалось таким естественным, что он усомнился: сигнал ли это?
Птица чирикнула еще раз — настойчиво и требовательно, будто ждала ответа. Часовой ответил. У него получилось хуже. И тотчас же, будто насмехаясь над ним, пичужка на горе залилась насмешливой трелью.
Кусты на склоне холма чуть качнулись, и на тропинку вышел Мишка. За ним, еле поспевая, семенил его младший братишка Вовка, маленький крепыш.
Поравнявшись с часовым, Мишка презрительно смерил его с головы до ног и процедил сквозь зубы:
— Плохо кричишь, товарищ! Слушай, — и над кустами пронеслась мелодичная птичья трель.
— Понял? — строго спросил Мишка и зашагал дальше, даже не удостоив взглядом опешившего часового.
Ребятишки спустились в глубокий овраг, заросший кустарником, и, отыскав за голой скалой, в орешнике, узкое отверстие, вошли в подземный штаб баканских партизан.
Пещера была невысокая, но вместительная: на полу лежали и сидели человек пятьдесят. В центре, разговаривая с дедом Филиппом, стоял Николай Васильевич.
Мишка смутился: он не ожидал встретить здесь весь отряд. К тому же задания, порученного ему, он не выполнил.
— А-а-а, птицелов! — сказал, заметив его, Николай Васильевич. — Братишку привел? Дело хорошее. Ну, показывай, что добыл.
— Ничего не добыл, — густо покраснев, ответил Мишка.
— Как ничего? — холодно и строго спросил Николай Васильевич. — За птицами, что ли, опять лазил?
— Не лазил, — еле слышно ответил Мишка. — Честное слово, не лазил!
Потом скороговоркой, путаясь, начал объяснять:
— Фашистских начальников в станицу понаехало — просто туча. На легковых машинах. И все — в Дом Советов. Охрану такую поставили, что мы с Вовкой и так и эдак — куда там. Не то что войти — подойти нельзя. Я ходил, ходил вокруг, а потом на крышу залез, к трубе подобрался, думал, через нее в дом попаду и выкраду те карты и бумажки, что вы говорили. А фашисты печь затопили: дым пошел… Я и не полез.
— А почему же не полез? — пряча улыбку, спросил Николай Васильевич.
— Да ведь спекусь в печке, а толку никакого…
— Как никакого? — уже открыто улыбаясь, сказал Николай Васильевич. — Тебя бы печеного немцы съели.
Партизаны расхохотались. Мишка понял: гроза миновала. Весело улыбнувшись, он снова заговорил:
— Когда я у трубы сидел… надумал я… Если…
— Погоди, хлопец, — сурово прервал его дед Филипп. — Как же быть, Николай Васильевич? Неужто этих начальников не потревожим?
— Так ведь говорит же Мишка, что к дому не подберешься, а из трубы дым идет! — улыбаясь, ответил Николай Васильевич.
— Вот я и хочу о трубе речь вести, — не замечая улыбки, продолжал дед Филипп. — Мне мой отец рассказывал. Это было давно, когда нас с тобой, Николай Васильевич, еще и на свете не было. Русские с горцами воевали. Заняли аул богатый. Как полагается, начальство приехало, начало пировать! А горцы на крышу влезли, к трубе подобрались…