"Привет, Титов. Родители Светки опять телефон разрывают. Вы на даче у тебя?"
"Привет, Матвеев".
"Она там?"
"Здесь твоя фраля".
"Задержи ее, я скоро приеду".
"Окей, дружище".
Затем диалог обрывается, как и в моих воспоминаниях, собственно. Все ясно. Все ясно, как белый день. Не ко мне он ехал. Не меня искал. Да и пари скорей всего, на самом деле, никакого не было. Только вот почему-то все равно не приятно. Он ехал к ней. Мчался на всех порах к Светке. А мне даже не позвонил, не сказал, что уже вернулся.
— Ты про этот звонок? У меня других предположений нет, после мы не общались с этим уродом.
— Теперь вопросов нет, — отвечаю, как-то поникши. — Даниил, мне так или иначе, нужно время. Может день, может два, может неделя. Я должна разобраться в своих чувствах. Прости.
— Понял, — кивает он холодно. Поднимается с кресла, расправляет плечи. Серый свитер ему очень идет, в нем он кажется еще старше, еще мужественней. — Больше я тебя не потревожу, пока сама не скажешь, что готова поговорить. Такой вариант устроит? — Мы сталкиваемся взглядами, но всего на долю секунды. Я вижу лед, толстый слой льда, которым покрылся Даниил. Но не могу ничего с собой поделать. В ответ лишь молча киваю.
— Кстати, возьми, — протягивает неожиданно мне клочок бумаги с номером. — Я сменил, чтобы мать Светки мне больше не названивала. Да и все остальные весельчаки. Надумаешь, позвони. Буду рад тебя услышать. — Кидает прощальную фразу и покидает палату.
В воскресенье уезжаю, наконец, из больничного заточения. Безумно рада этому событию, потому что находится здесь подобно пытке. Мало того, что очень скучно, так еще и еда невкусная. Да и уколы ставят не особо приятно. Отец вызывает такси, и мы едем домой, как настоящие короли. Он рассказывает, что к моему приезду зажарил курочку в духовке и та уже ждет своего часа икс. Я и желудок предвкушаем трапезу, как показал опыт, папа готовит лучше поваров из больничного буфета.
Таксист высаживает нас у самых дверей подъезда, и папа даже бежит открыть мне дверцу. Я немного теряюсь, его жест вызывает смущение, но быстренько беру себя в руки и выхожу на улицу. Морозец почти спал за последние пару дней, но грязь до сих пор обитает на асфальтных дорогах. Особенно в местах глубоких дыр, там этого добра немерено.
В подъезде пахнет валерьянкой, видимо у соседки снизу опять был сын в гостях. Иногда он приезжает, и они ссорятся. Происходит это обычно громко и эффектно: хлопается дверь, а порой и летит посуда. У нас вообще веселый подъезд, начиная от моей мачехи, заканчивая жильцами ниже.
У входа в квартиру мы останавливаемся, отец шарит по карманам, в поисках ключа, а я молча топчусь за его спиной. Интересно, где мачеха с сестрами. Хоть мы и не тлеем от любви друг к другу, но не до такой же степени. Я пролежала неделю в больнице, папа приходит каждый день, носил еду и пытался меня подбодрить. Но только сейчас поняла, отец ничего не говорил про мачеху. Совсем ничего.
Змейка от замка щелкает, и мы переступаем порог дома. Наконец-то, родные стены. Не думала, что буду так рада видеть нашу обитель. В квартире пахнет курочкой и на удивление очень чисто. Тете Любе видать не сладко пришлось, убирать самой ей никогда не нравилось. Отец проходит вглубь, оставляя обувь возле гардеробной, а я скидываю куртку и ищу тапочки. Потом тянусь к дверям платинного шкафа, чтобы повесить верхнюю одежду, но тут же замираю. Пробегаюсь глазами по тому скудному ассортименту, что представлен на вешалках, и глазам не верю. Сажусь на корточки, лезу глянуть на обувь, и тут такая же картина.
— Пап, — кричу ему с прихожей. Ничего не понимаю.
— Руки мой и к столу, — командует он, не обращая на меня внимания. Но какая может быть кухня, когда тут такое. Бегу в гостиную, оглядываю ее кругом. Затем в ванну. А там ничего. Совсем ничего. Набор для бритья вижу, мой шампунь, мой халат. А где же… где остальные вещи.
Шмыгаю в комнату сестер. Но стоит только переступить порог, как рот тянется к низу от удивления. Ведь здесь все изменилось до неузнаваемости. Даже диван новый появился.
— Пап, — зову его, но не дожидаясь ответа, мчу на кухню. Родитель уже нарезает мелко помидоры с огурцами и иногда поглядывает на духовку с таймером. На нем фартук, мамин фартук, который обычно я одеваю, когда готовлю.
— Пап! — Прикрикиваю, злюсь, что он не отвечает.
— Ну чего “папкаешь”?
— А где… где вещи… всех?
— Вероятно в их новой квартире, — без всяких эмоций отвечает родитель, продолжая заниматься готовкой.
— В какой квартире? Пап, что происходит?