– Ага, типа того. Это был город для учёных и творцов – писателей, художников, музыкантов… В общем, для интеллигенции. Для кого-то вроде тебя. Для тех, кого Эндрю Райан счёл лучшими представителями человечества. – (Она могла бы благодарно и мягко отшутиться – но голос Даниэля звучал жёстко, почти с презрением; нежные черты будто стали суровее и резче, улыбка исчезла. Да он ведь и правда немного презирает интеллигенцию, – вдруг дошло до Алисы. Презирает меня, и мою рафинированную начитанность, и мою – как ему кажется – далёкость от жизни. Презирает людей, которые выросли на книгах, а не на дворовых драках. Ему кажется, что они хуже знают жизнь. Что они эгоистичнее и слабее). – Город назывался Восторг. И эти прекрасные люди, по его замыслу, должны были создать там, в Восторге, прекрасное общество. Рай, можно сказать. Как он говорил… Сейчас, погоди! – (Он на секунду прикрыл глаза, вспоминая). – «Нет, говорят нам в Вашингтоне, всё принадлежит бедным. Нет, говорят нам в Ватикане, всё принадлежит богу. Нет, говорят нам в Москве, это принадлежит всем. Я отверг эти ответы»[4]. Он считал, что художник должен быть свободен – и его творения не должны никем контролироваться, кроме него самого.
– Цель-то благая, – отметила Алиса, невольно думая, как продолжить этот смысловой ряд. «Нет, говорят нам в Гранд-Вавилоне – всё принадлежит дьяволу»? – И ряд интересный: Ватикан и католическая церковь, СССР и социализм… Только вот это действительно кажется утопией. Как такое воплотить? Общество же не может целиком состоять из одних художников да музыкантов.
– Именно! – вскинув брови, воскликнул Даниэль. И снова улыбнулся – обескураживающе светло; ему явно каждый раз доставляло удовольствие, когда она угадывала что-то на пару шагов вперёд. – В том-то была и проблема. Начиналось всё хорошо, даже идеально, но потом пошла всякая фигня – потому что кто, грубо говоря, будет за творцами и учёными чистить унитазы и чинить трубы? Кто им будет продукты добывать?.. Для таких целей стали из внешнего мира, с поверхности, приглашать всякий обслуживающий персонал – чернь, так сказать. И вот она-то и принесла с собой ценности и проблемы этого внешнего мира. Возникли всякие махинации, подставы, чёрный рынок – всё, чего изначально в Восторге не было. И вот в игре показан именно крах этой цивилизации, то, что несостоятельна сама идея о великой идеальной цивилизации, основанной на искусстве, понимаешь? И эти вечные противоречия – что без эксплуатации никуда, что наёмный труд всё равно будет и ещё прочнее пустит корни в такой среде…
– «Машина времени» Уэллса. Там такое разделение, по-моему, доведено до крайности, – сказала Алиса – хоть и не надеялась, что Даниэль читал. Он нахмурился.
– Напомни, о чём там? Это где чувак попадает сначала к лилипутам, потом к великанам и?..
– Нет-нет, это про Гулливера. А в «Машине времени» есть элои и морлоки – прекрасные, изнеженные, вечно юные аристократы и их огрубевшие рабы, живущие под землёй. В принципе, если довести до абсурда такое «идеальное» общество, то…
– Да-да-да! – взбудораженно подавшись вперёд, закивал он. – Поэтому игра даже не столько по мотивам «Атланта», сколько в полемику с ним… Ну, как бы ради других выводов. Но там много всяких прикольных отсылок – например, само имя Эндрю Райана составлено из имени Айн Рэнд. Эта, как её…
– Анаграмма?
– Ага! – хихикнув в лукавом псевдосмущении, он потёр висок. – Пиздец я тупое быдло, да?!
Почему-то даже грубый мат в этих красивых устах звучит не мерзко, а искромётно и весело – и чуть провокационно. Алиса улыбнулась.
– Нет, мне так не кажется… Но идея интересная в этой игре. По-моему, так вообще всегда происходит, когда пытаются некую искусственную абстрактную идею навязать реальности, подтянуть под неё всё. Общество – это всегда очень сложный комплекс факторов, разные социальные группы с разными ценностями и мотивами. И, когда всех под одну гребёнку – получается примерно то, что вышло в СССР. Плановая экономика, которая просто неестественна для жизни, которая не может удовлетворить потребности общества и полноценно развиваться. Тоталитарный режим с жёстким подавлением личности. И при всех плюсах – социальной защищённости, стабильности, мощном военном секторе и так далее – можно ли оправдать всё это мечтами о прекрасном волшебном коммунизме, где все будут равны?
– Да! Да и что вообще такое равенство?! – воскликнул Даниэль. Он слушал её, широко распахнув глаза, приоткрыв губы, почти не моргая – с чем-то вроде восхищения; его лицо теперь словно сияло изнутри. Это уже не похоже на актёрскую игру; что же так зацепило его – грамотная речь? Голос? Лицо – её проклятое лицо, отразившее чернильные муки того, что давно закончилось, наспех слепленное из обманчивой чистоты и правдивой боли?.. – Знаешь, меня именно это всегда выбешивает в рассуждениях всяких мамкиных коммунистов да социалистов. Как оно вообще возможно? Имущественное равенство – утопия и бред, потому что всегда, даже в самом примитивном обществе, выделяется правящая верхушка, всегда есть люди побогаче и победнее! Всегда кто-то выделяется в военном деле, кто-то, не знаю, в охоте, кто-то умом, кто-то внешностью. По хоть каким-нибудь параметрам люди всегда неравны. И какого хрена, простите, мы должны мерить одними мерками человека, который с нуля выстроил свой бизнес – своим умом, самоорганизацией, не знаю, банально способностью «вертеться», пробивным характером, – и простого обывалу, который тупо смотрит YouTube в свободное от офиса время и ничего не делает?!