– Полностью согласна. Когда речь заходит об этом социалистическом «равенстве возможностей», я всегда привожу один пример, – сказала Алиса – улыбаясь, хотя колкое слово «обывала» почему-то то ли зацепило, то ли чуть насмешило её. Интересно, а она в глазах Даниэля – тоже такой обывала? Кто-то без бунтарского прошлого; покорный слуга системы без пирсинга, дредов, ирокеза и тату?.. Если бы он знал, кто она, он бы, конечно, так не думал. Хотя – он ведь не понял бы, даже если бы знал. – У меня есть знакомый писатель, который сейчас преподаёт в колледже. Очень талантливый, достойный, благородный человек. – (На секунду она запнулась. Сложно, всегда сложно говорить о Горацио. Только такие шаблонные слова и приходят на ум. Шум, пустой шум в голове, полузабытые образы – и почему-то сакура). – Он очень много сил вкладывает в эту работу, воспринимает её как какую-то… нравственную миссию, что ли. В чём-то – более человечную, более светлую, чем творчество. И среди его студентов есть ребята с разными проблемами – задержками в развитии и так далее. Он однажды рассказал мне об одной такой девушке. О том, как она выросла и изменилась у него на глазах, начала правильно писать хотя бы некоторые слова, перестала бояться разговаривать. Но… Прости, это, наверное, прозвучит неэтично, но – глаза в кучку, вечно текущие сопли, неспособность выстраивать элементарные логические связи, трудности даже с чтением и письмом. Она в этом не виновата, конечно. Но разве это несчастное существо можно с ним сравнить? Разве они равны – хоть в чём-нибудь?.. Или разве она равна, например, мне – человеку с учёной степенью? Или я – не особенно спортивный человек – равна своим одноклассникам, которые брали золото на соревнованиях по футболу или баскетболу? Всё зависит от угла зрения, и…
– Да, но ты же больше про физическое, врождённое неравенство! – взволнованно перебил Даниэль, ёрзая на стуле. Он уже несколько раз набирал в грудь воздуха, чтобы перебить её; кусал яркие красивые губы, неистово ерошил волосы, поправляя чёлку, и вздыхал. Ему явно физически невыносимо слушать, надолго концентрируя внимание на собеседнике – он больше нацелен говорить сам. Монологичное существо – как и она сама; но, тем не менее, до смешного уверенное в своей диалогичности. «Я хорошо умею слушать»; Алиса едва сдерживала умилённо-грустную улыбку, вспоминая это бахвальство. – А я – про социальное и экономическое. Его по факту тоже не бывает и быть не может. В чьих руках сконцентрированы ресурсы, тот и главнее – всегда так! Поэтому всегда есть эксплуатация человека человеком. Капитализм в этом плане даже честнее – в нём, по крайней мере, используется наёмный труд, а не тотальное подчинение государству! То есть…
– Я тоже так считаю. У человека хотя бы есть мотивация работать. Есть рынок, конкуренция – и всё это функционирует по очень естественным законам, а не по навязанным сверху. Не во имя отвлечённых идей.
– Да-да-да! – глаза Даниэля воинственно сверкнули. – Меня дико бесят люди, которые козыряют постоянно этим: «Свобода, равенство, братство». Что вы, блин, в это вкладываете, ёбаные малолетние максималисты?! Круто, наверное, дурить наивным подросткам голову лозунгами, когда не знаете, как их реализовать! – изменившись в лице, с какой-то злобной весёлостью прошипел он. И тут же очаровательно улыбнулся: – Извини.
– Ничего. Вижу, для тебя это наболевшее.
– Так и есть. – (Даниэль кивнул, чуть мрачнея. Его беспокойные пальцы уже складывали самолётик из мятой салфетки). – Я сам был таким – таким же максималистом. Верил в это утопичное равенство, в тотальное разрушение. В то, что такое равенство возможно только при условии разрушения государства как института. “Destro-oy everything!” – (Он опять прорычал эту фразу протяжным хрипом – будто в микрофон на сцене. Алиса представила, как он рвёт на себе футболку в свете софитов, как швыряет в толпу кожаную куртку с заклёпками – и фанатки ловят её с восторженным визгом). – Но теперь – теперь я другой. Я перерос всё это, понимаешь? – (Изящный, чуть манерный жест – резкая черта, которую он проводит по воздуху. Граница. Рубикон). – Перерос этот максимализм, перерос веру в то, что человек человеку брат. Человек человеку волк! – (Даниэль сжал руку в кулак – так, что костяшки пальцев над грубо набитым крестом побелели. В его лице, сияющем суровой решимостью, в странной ухмылке на грани с гримасой теперь было больше пугающего, чем красивого. Straight Edge, – вдруг вспомнила Алиса, глядя на блёклую черноту креста. Вот что это такое. Затерялось где-то в глубинах памяти; субкультура, отрицающая алкоголь, курение, наркотики, беспорядочные половые связи… Но – странно; он не похож на человека, отрицающего всё это. По крайней мере, последнее – точно). – Кто кого сожрал, тот и сильнее. Нужно и можно брать, пока дают. Раньше я был альтруистом, верил во всё общее – но потом отрёкся и от этого. Потому что меня переубедила жизнь, переубедил опыт! Переубедило то, чего нет у них. Нет – или недостаточно. Я смотрю на них и думаю: дети. Это просто дети! – (Ухмылка исчезла; взгляд Даниэля стал скорбным, почти растерянным. Он покачал головой. Какие выверенные актёрские интонации, какие отточенные жесты… Почему же всё это выглядит так позёрски, так неестественно?). – И неважно, сколько им лет – четырнадцать или сорок. И неважно, на какой они стороне – панки, скины, правые, левые, центристы, либералы…