– Тут понимаю. Я тоже аполитичный человек.
– Я теперь аполитичный человек. Теперь, когда меня тащат в такие споры, я всегда говорю: отстаньте, мне похуй! – он нервно засмеялся. – Потому что все они правы – и все неправы! Это мой выбор – ничего не придерживаться. Человек выбирает, раб повинуется. Я – человек!
– Интересное разграничение, – снова отметила Алиса. Кажется, эта громкая пафосная фраза была на его странице. Как и извечно-мейнстримное «Ничто не истина, всё дозволено» Ницше. И ещё какие-то псевдоглубокомысленные цитаты из игр. Ничего; такой красоте можно простить маленькие слабости. – А разве в каждом не сочетается то и другое? По-моему, каждый может быть и человеком, и рабом. В разных ситуациях.
Ты мог бы стать моим рабом, например. Или я – твоим?.. Хотя какая, в сущности, разница? Так или иначе, игра вышла бы интересная. С несколькими альтернативными концовками – как ты любишь.
– Я вообще не хотел бы быть человеком. Хочу стать роботом! – улыбаясь, твёрдо-низким, чеканным голосом заявил Даниэль – опять непонятно, в шутку или всерьёз. – Как только появится такая возможность, я тут же кибернезируюсь. Это же так круто – иметь не биологические, а техногенные части тела. Быть неуязвимым! Быть идеальным исполнителем задач!..
– Да, помню, ты говорил, – осторожно сказала Алиса, не зная, имеет ли право улыбнуться в ответ. – Протоколы и всё такое.
– Да. Я всегда действую по протоколам. – (Даниэль всё ещё улыбался, но уголок его рта странно дёрнулся, а в лице снова проступило что-то тёмное, тяжёлое. Смесь раздражения, грусти – и огромной, огромной усталости. Он снова закашлялся и, морщась, вытер салфеткой рот). – Только они и держат социум. Только они сохраняют порядок. Анархия, нарушение протоколов – это хаос. Смерть всего. И, когда они начинают заливать мне про нонконформизм, равенство и братство, я включаю протокол логики, здравого смысла и отрицания. Потому что это путь в никуда!
– Идеи и лозунги-то красивые, но проблема, мне кажется, в самой идее отрицания и разрушения, – сказала Алиса, соскребая пластиковой вилкой крем с остатков булочки. Эти наигранные, хоть и импульсивно-сильные эмоции; эта оживлённая до нервной болезненности болтовня; эта фиксация на «протоколах»; этот поверхностный актёрский шарм… Что же всё это такое? Навязчиво знакомый ребус. Будто разгадка вертится на языке. – Как говорится: отвергаешь – предлагай. А все эти нереалистичные «Мы старый мир разрушим до основанья – а потом»[5]… Не знаю. Они призывают к разрушению, но не предлагают достойной и реально воплощаемой альтернативы.
– Призывают к разрушению, – встрепенувшись, повторил Даниэль – почему-то явно довольный этой формулировкой. – Так и есть! В большей части панковских песен есть призывы к насилию. Весь панк-рок – по сути, такой призыв. Уничтожь! Уничтожь! Уничтожь государство, полицию, церковь, рыночные отношения – но что вместо этого? Что вместо этого-то будет, долбоёбы?! – (Тот же сухой озлобленный смех. Даниэль развёл руками). – Ничего толкового они предложить-то не могут! У меня тут есть одна знакомая женщина, которая, эм… В общем, сторчалась.