– Мадлен, – с тем же спокойствием произнёс Даниэль. – Та самая шизофреничка. Мы встречались два года – с пятнадцати лет до семнадцати.
Отношения с шизофреником в подростковом возрасте – когда всё так хрупко, когда психика только формируется. Раньше сама мысль об этом привела бы её в ужас – почти как мысль о ребёнке, которого насилует отчим-извращенец. Непоправимое унижение, неисцелимая рана.
Раньше – но не теперь. Теперь она сама – рана, ужас, фурия. Фурия не может сопереживать герою. Может только преследовать его.
– Так, – дрогнувшим голосом сказала Алиса. – Господи, это ужасно, на самом деле… Очень травмирующий опыт. Но – так или иначе. До неё ведь тоже что-то было? До Мадлен? Семья, друзья, одноклассники?
Странное напряжение в глазах – будто он пытается вспомнить, будто трещит хрупкая корочка… Он качает головой. Нет, под корочкой – пламя. У него некрасиво дёргается мышца на щеке, потом – на подбородке; взгляд стеклянно тускнеет.
– А я… Я не помню.
Очень искренне; очень тихо и беспомощно. Её пробрал холодок.
– Не помнишь? Себя до четырнадцати лет? Но…
– Не помню, – бледнея, прервал Даниэль. Под светом лампы было видно, как капельки пота блестят над его верхней губой. Алиса уже не раз пожалела, что двинулась в эту сторону. – Очень мало помню, правда. Я мог бы вспомнить – если бы сохранились, не знаю, старые переписки, посты, заметки… Но ничего не сохранилось. Я всё удалил с той поры. Переписал свои воспоминания, чтобы ничего не помнить. Отформатировался.
То есть он – чистый лист. Чистый лист – до эры Мадлен, которая резала кошек. Капли крови – на чистый лист.
– Хорошо, – отступила Алиса – и тут же увидела, как морщинки напряжения на мраморно-гладком лбу Даниэля медленно разглаживаются. Ему так проще. Проще – не вспоминать. – Прости. Мне жаль.
– Да ничего. – (Даниэль равнодушно пожал плечами, кончиками пальцев поглаживая стакан. Его черты, овеянные холодом безразличия, казались ещё совершеннее – но заострились, покрылись невидимой плёнкой, как на старом портрете. Или как у трупа). – Мадлен, скорее всего, или в психушке сейчас, или уже умерла… Похуй. Это прошлое.
– Но…
– Насилие, – жутковато улыбаясь, прервал он. – Это вторая причина, по которой меня на службу не взяли. По которой я не прошёл их тесты. Я вижу мир в тонах насилия – всегда, во всём. Моё прошлое полно насилия. Вечные драки, вечная необходимость доказывать кому-нибудь, что ты имеешь право на существование… Правда, я хорошо дрался. Только один раз меня основательно избили, – он сухо усмехнулся. – Ох как основа-ательно!.. Повалили на землю толпой, хоть я и отбивался. И пошли работать ногами.
– Ужасно, – выдавила она, пытаясь представить, каково это. Что – это? Секунды личного ада? Ритуальное жертвоприношение?..
Он говорит об этом, не чтобы посетовать или пожаловаться. Говорит – почти весело, смакуя, как боевые подвиги. Страшно.
– Ой, да ничего! – беспечно отмахнулся Даниэль. – Главное там было – вовремя лечь набок и сжаться в комок. – (Ссутулившись, он спрятал лицо за кулаками; сияющая сцена скрылась за занавесом из чёрных крестов). – Вот так вот – чтобы ни до живота, ни до груди, ни до лица достать не могли. До самого уязвимого.
– Но всё равно – спина, рёбра, ноги…
– Похуй. – (Даниэль улыбнулся. Порочное очарование свернулось в его белозубой улыбке – во всём его лице, в его фигуре, – как змея среди цветов. Он наблюдал за замешательством Алисы с явным удовольствием, даже с лёгкой бравадой. Что ж, это неплохо, – отстранённо подумала она. Неплохо – потому что мне всегда нравились пропитанные ядом, искалеченные цветы). – Это всё сложно всерьёз травмировать. А если и травмируют – заживёт. Знаешь, сколько на мне шрамов?.. Мне никогда не было жалко своё тело. Это просто сырьё. Материал.
Сырьё. Нож Луиджи, жгуче скользящий по её ягодицам.
Луиджи; кто такой Луиджи?.. Толком не помню. Обрывки.
– Но вообще ты права – думаю, в армии я бы отлично освоился, – с нотками мечтательности продолжал Даниэль. – Я идеальный исполнитель! Я не умею выбирать сам, но всегда выполняю поставленные задачи по протоколам – если вижу их целесообразность. Если понимаю: так надо, так нужно. Другие основания мне не требуются.