– Да нет, в моём случае можно. Я и сам своего рода пожилая зависимость!
Он засмеялся, дурашливо коверкая голос; вышло нечто среднее между криками чайки и хриплым кашлем. Алиса улыбнулась. Можно отшутиться чем-то вроде «ты явно и правда можешь быть тем ещё наркотиком» – но лучше не сто́ит. Слишком в лоб.
– Ты явно любишь эту присказку. Со словом «пожилая». А…
– Видишь это? – (Он рывком вытянул вперёд руки ладонями вверх; грубо набитые чёрные кресты поползли над беззащитным столиком). – Знаешь, что это такое?
– Да, вспомнила. Но…
– Стрэйт-эджевская фигня. У меня, можно сказать, социальный кредит: мне не наливают. – (Странно улыбаясь, Даниэль обвёл левый крест пальцем). – Раньше я прям всего этого придерживался. Ничего не пробовал – ни алкоголя, ни сигарет. Даже веганом был. Потом пересмотрел некоторые вещи – Мари это в меня внедрила… Всё-таки алкоголь – тоже социальный инструмент, инструмент взаимодействия. А я же грёбаный социальный инженер!
– Амбициозно, – пробормотала Алиса. – Ты, конечно, умеешь общаться, но…
…но любитель перебивать.
– Так, вот давайте без этого! У меня мать так говорила, а потом умерла!.. – (Даниэль расхохотался так заливисто, будто и правда сказал что-то очень смешное). – Да шучу, шучу. Хорошо всё с моей матерью. Люблю-ю её, не могу! – он ласково улыбнулся – но сознание Алисы почему-то опять заполнили чёрно-кровавые видения. А потом – на той же томно-мурлычущей ноте – добавил: – Ебанушку неадекватную. Знала бы ты, как она меня бесит. Шею бы ей свернул! – (Алиса вздрогнула. Неприятие матери – это, конечно, ожидаемо; он не кажется человеком, укоренённым в семье. Но от того, каким милым беспечным голосом он это говорит, – невольно мороз по коже. И почему его красоте так идут эти по-детски жестокие шутки? Может, он где-то прячет портрет, на котором отпечатываются все его пороки, – как Дориан Грей?). – Ну да ладно, так вот… Кресты я всё-таки сводить не хочу. В Гранд-Вавилоне это по-разному: иногда на пользу, иногда наоборот мешает.
– На пользу – например, когда нужно отказаться пить?
– Именно! Или от наркоты отказаться.
– А ты?..
– Нет. – (Даниэль покачал головой, вновь вальяжно забрасывая ногу на ногу, устраиваясь на жёстком стуле, как кот. Его голос – то упоительно-нежный, то дурашливо-тонкий – опять стал низким и решительным. Широкое холодное лезвие; сталь, вплотную приникшая к коже). – Никогда, ничего не пробовал. Но зарекаться тоже не буду теперь – как и про алкоголь и сигареты. Потому что уверен, что не сторчусь. Это у меня вот здесь. – (Он со странной горькой улыбкой постучал себя пальцем по лбу – прямо по перевёрнутому кресту). – Самоконтроль. Я всё дозирую. Я киборг!..
– Может, и так, – пряча сомнение, произнесла Алиса. – И я понимаю тебя: зарекаться глупо. Но есть вещества, вызывающие привыкание уже после единственного употребления. И к тому же – каким бы сильным ни был твой самоконтроль, их влияние конкретно на тебя нельзя предсказать из-за… Прости, но из-за твоего диагноза.
– Да, это правда, – мрачнея, сухо сказал Даниэль – и переплёл пальцы в замок, будто на деловых переговорах. Его изящные брови – очерченные резко и одновременно нежно; брови эльфийского принца, царевича из древних сказаний, – приподнялись, словно он требовательно спрашивал: ну, и что дальше?.. – Я – ёбаная непредсказуемая бомба. Если мой мозг затронуть веществами, я могу разрушить и себя, и всё, что вокруг меня. Я это знаю. Но ты не знаешь, до какой степени я себя контролирую. Серьёзно, даже представить себе не можешь!
Звучит так внушительно – даже чуть-чуть угрожающе, – что спорить совсем не тянет. Примерно так он говорил с тем трансом. Алиса вздохнула, представив, как звучал бы его голосом окрик «Заткнись!», пока он сжимал бы ей горло этими длинными пальцами…
Прекрати.
Неистовый голод – и такая же неистовая поглощённость моментом. Как давно она этого не испытывала?..
– Думаю, отчасти могу. Раньше я и сама была помешана на контроле. Марихуану попробовала только раз в жизни. И… Ничего не получилось. Раньше для меня это было жёстким табу – потому что я вообще легко впадаю в зависимости. Но нельзя знать заранее, как сложится жизнь.
Июльский вечер, пропитанный жарой и по́том; грустные, невыносимо грустные голубые глаза; штора с огромной анимешной девочкой с розовыми волосами; кухня, горький дым над бульбулятором. В тот раз с Ноэлем она ничего не почувствовала – буквально совсем ничего, как если бы выпила стакан воды или съела яблоко. Всё, что осталось, жадно втянул в себя он; на неё просто не хватило. Было даже немного жаль, хоть и смешно: зря преступила своё последнее значимое табу. На следующий день она работала в историческом архиве, пыль со старых договоров и купчих липла к пальцам, рыжие солнечные лучи из окна раскаляли ноутбук. Она носила в себе тайну – ценнее всего, что хранилось в том архиве. Ценнее и нелепее.