Бросаешь мне вызов, – весело подумала Алиса, выдержав его взгляд. Хочешь, чтобы я догадалась. Ну, давай.
Или это блеф, ложная интрига, пыль в глаза – просто так, чтобы поиграть с ней, как кошка с мышкой. Конечно, с ней так уже делали – с ней прошлой, раньше, давным-давно. Но кто, когда?
Я не помню. Да и какая разница?
– Друг?
– А друг ли? – загадочно понизив голос, протянул Даниэль. Вновь слишком наигранно, слишком театрально – всё в нём слишком, с утрированным ярким пафосом актёра или шута. И почему, проклятье, почему эта странная улыбка?.. – Кто же такой Роланд А.? Да и существует ли он?!
– Ну, раз на него зарегистрирован номер – значит, существует, – осторожно сказала Алиса. Наблюдать, наблюдать за реакцией; но – нет, ничего. Ничего, что выдало бы эту лису, эту хитрую сучку, овеянную манящим психопатическим холодом. Всё тот же прищур, всё та же издевательская улыбка; он делает медленный глоток кофе, отводя взгляд. Разве в стаканчике оставался кофе?.. Алиса почувствовала, что ей хочется то ли ударить его – то ли всё-таки взять прямо здесь, на столе, посреди уютной пекарни.
Подстелив под его гибкую спину элегантное чёрное пальто. Впиваться в горячую шелковистую плоть – выше, ниже, повсюду; ласкать пушистые волосы, изучать контуры татуировок, слушая, как он постанывает этим дьявольски прекрасным голосом.
Ах нет – конечно, чертовски прекрасным.
– Пойдём, наверное? – спросил Даниэль, мельком взглянув на экран телефона. Алиса кивнула, улыбаясь – но внутри у неё гремел звериный рёв разочарования. Нет. Хочу ещё. – Уже десять почти, они скоро закрываются. Надо же, вообще не заметил, как столько времени прошло!..
Они вышли в прохладную влажную ночь, не прекращая болтать. Снег валил ещё гуще – обступал плотной ватной стеной, мокро падал на лицо и за шиворот; пальто Даниэля скоро было усыпано им – совсем как на тех томно-изысканных фотографиях. Алиса смотрела на чёрное небо, облезлые завитушки лепнины на фасадах, маслянисто-жёлтые шары фонарей – и размышляла.
Как поступить? Нужно ли вообще как-то поступать – или просто бездумно отдаться моменту? Отдаться пантерьей упругости его походки, лихорадочной суете движений, жестов, ухмылок и рывков голоса, липкому снегу, в котором вязнут подошвы его ботинок, золотой холодной круговерти?..
Привычно, аккуратно презентуя себя, она касалась то работы с письмами в архивах, то переводов, то историй из детства и школы, университета и общаги, Италии. Знакомый наизусть калейдоскоп картинок; иллюстрации к сказке – уже не о ней, о ком-то другом. Отвечая мягкой шутливостью на мягкую шутливость Даниэля, серьёзностью – на его серьёзность, она ничего не чувствовала, – ничего, кроме трепещущей голодной пустоты. Как всегда. Но уже видела в его кошачьих глазах нотки плотоядного восхищения. Такого же, как у Адама и других – только гораздо сложнее, гораздо тоньше.
Он не из тех, кто безвольно растает под гипнотическими волнами этого восхищения. Не из тех, кто станет бегать за ней, умолять, добиваться, жалко истекая слюной. Не из тех, кто пойдёт за ней следом, словно на зов флейты Крысолова. Он и сам – неплохой Крысолов; он слишком пресыщен женщинами. Он выстраивает всё так, чтобы инициатива исходила не от него. Чтобы он был добычей, драгоценным призом, а не охотником. Только так – потому что он опытен.
Поэтому он – именно тот, кто нужен.
С другой стороны – именно поэтому было бы резоннее не торопить события. Потомить его, приучить к себе, повысить свою цену в его глазах, добившись того, чтобы его ветреное внимание поменьше переключалось на кого-то ещё – и в итоге совсем перестало переключаться. Но…
Хочу сейчас. Хочу ещё.
Голод перекручивает тугими змеиными кольцами, сопротивляться нет сил. Точнее – конечно, есть, и она может сопротивляться; но – зачем?.. Если он не поддастся, если не хочет больше – значит, он не совсем тот, за кого она его приняла. Слабее и трусливее.
А если поддастся – можно продолжить игру.
Почему-то Алиса знала, что он поддастся.
– …Да, от этого бывает странное чувство, – говорила она, стоя на переходе – перед красным глазом светофора. Даниэль поднимал воротник пальто, зябко ёжился и вполголоса ворчал на ветер. Снег летел в его прекрасное лицо, портя прозой жизни точёное совершенство. – Когда разбираешь и комментируешь письма писателей, художников или политиков, которых привык считать великими – ну, знаешь, когда в голове есть какой-то хрестоматийный образ с портрета… Разбираешь – а они там обсуждают продажу лошадей или пилюли от диареи. Или сочиняют друг про друга скабрезные стишки. Или называют друг друга Дылда, Сопля и Милый Мышелов. Или распускают сплетни друг о друге, рассказывают, что у сына прорезался первый зуб, завидуют, не скрываясь, тем, кто раньше них получил при дворе какой-нибудь орден. Такая простая мелочная жизнь. Ещё иногда бывает…