– Да-да, знаешь, я понимаю! – как обычно, перебил Даниэль, смеясь. В его смехе уже не было усталости – только радостное возбуждение; казалось, что на улице он чувствует себя увереннее, чем в подчёркнуто мирной, уютной атмосфере пекарни. На нём, конечно, нет кожаной куртки, цепей, ошейника с шипами и ирокеза – но пальто плохо скрывает истинную суть. Видно, что такие крошечные милые пекарни он готов разорвать изнутри – даже в периоды, когда психозы подавлены препаратами. – Я тут познакомился с одной дамой, которая работает в музее этого, как его… – (Он на ходу пощёлкал пальцами, вспоминая; зашипел, издав стон досады). – Забыл, блин! Вот позор, прикинь?! Забыл, по музею какого писателя мне проводили экскурсию! Точно быдло ебучее! Только с панками мне в «Гоморре» мошиться, а не по музеям ходить!..
– Слышала про «Гоморру». Андеграундное местечко, – отметила Алиса, прерывая его самоироничное щебетание. «Андеграундное» – сказано, конечно, слабо. Полуподпольный клуб «Гоморра» называют и гаражом, и сараем, и притоном для обдолбанных малолеток, где подросткам продают наркотики и дешёвый алкоголь в пластиковых стаканчиках, где они жадно ищут возможности заняться сексом в туалете; но, если отвлечься от всех этих гротескных титулов – место всё же явно колоритное, с яркой репутацией. В Гранд-Вавилоне много таких. Порывшись в памяти, Алиса вспомнила, что даже Ноэль упоминал «Гоморру» – хотя в последние месяцы ска́чки в клубах интересовали это меланхоличное порождение ночи всё меньше.
– Не была там, да? – с улыбкой демона-искусителя спросил Даниэль.
– Нет, конечно. Не мой формат.
– И не надо! – твёрдо провозгласил он. – Но вот маргиналам вроде меня там самое то – можно помошиться, выплеснуть что-то такое, знаешь… Ну, вот когда тебя прям штырит, изнутри кочевряжит! – (Он рассмеялся, на ходу совершив танцевальное па вокруг фонарного столба. Кисти синего шарфа игриво били по его телу под распахнутым пальто. Глядя на тугую шнуровку обуви, обхватившую его изящные лодыжки, на узкие длинные стопы, обтянутые чёрной блестящей кожей, Алиса почему-то представила, как он бьёт её по лицу своими рифлёными подошвами. Пинает снова и снова – пока на снег не начинает капать кровь. Пинает, стервенея от ярости, – а она только улыбается и благодарит). – Капец я долбоёб, да?!
– Сбросить негативную энергию, да? Или хаотическую? – очнувшись от наваждения, пробормотала она. – Я понимаю.
– Да! «Убивать, убивать, убивать!.. Бей и не бойся пропускать удар!» – проскандировал Даниэль, гортанно рыча в духе певцов-рокеров – и снова засмеялся, откинув назад красивую голову. Алиса смотрела, как снежные хлопья падают на его губы и подбородок.
Что ж, наверное, хорошо, что он ходит по клубам. Это лучше, чем драться. Или убивать.
– А что за слово ты сказал, на «м»?.. Что делать? – привычно изображая кроткую интеллигентную пай-девочку, поинтересовалась она. Взгляд Даниэля стал чуть удивлённым.
– Не знаешь, да? Совсем ты не клубный человек, я смотрю!
– Совсем. Не моё. Люблю тихо напиться в винном баре, одна или с кем-то близким. А клубы – не в моём вкусе.
– Ну, это как-то грустно.
Грустно? Какая ограниченность. Она подавила вздох разочарования.
– Да нет, просто каждому своё. Так слово, слово?..
– Мошиться – от mosh pit. Ну, такая, эм… Разновидность отрыва. На концертах перед сценой, например, – приподняв брови, спокойно объяснил Даниэль. – Разница со слэмом в том, что в слэме просто все по чуть-чуть толкаются, а в мошпите вполне можно кому-нибудь залететь в лицо рукой или ногой. Или в бок, или в челюсть. Херак, херак – там всё туда-сюда летает, такое месиво, ты не представляешь, тотальный дестрой, отвечаю! Я так однажды чуть челюсть одному типу не сломал!..