– Но в этом как раз и помогают разобраться другие люди, а не одиночество! И не «уединение»! – возмущённо перебил Даниэль, облизывая свои совершенные, как вишни на натюрмортах маньеризма, тёмно-розовые губы. Его лоб снова прочертили морщинки – то ли злые, то ли растерянные. Алиса уже знала, что услышит дальше. – Одиночество – ёбаное болото, которое поглощает тебя. Извини, что так много матерюсь, но блин!.. Что ты можешь понять наедине сам с собой, что почувствовать? В этом нет смысла! С людьми – жизнь. Любовь, секс, конфликт, драка, дискуссия – это всё с людьми. Когда ты один, есть только стагнация!
– Я пишущий человек, и я не так это вижу, – осторожно возразила Алиса. На самом деле, она уже давно видела это не так и не эдак – скорее как угодно, растеряв последние границы и правила. После договора с мэром они не то чтобы исчезли – скорее потускнели, полузабылись, как давний тяжёлый сон. – Для меня в одиночестве отшлифовываются, завершаются те впечатления, которые я получаю с людьми. А ты рассуждаешь, как…
– Ёбаный пограник! – расплывшись в сладкой издевательской улыбке, пропел Даниэль – и постучал себя пальцем по лбу. Потом сел поудобнее – точнее, полулёг, опираясь о локоть, как юная гетера, возлежащая на пиру, – и, сыто жмурясь, отщипнул от грозди пару виноградинок. Его кошачьи глаза теперь мерцали странной смесью веселья и враждебности – такой же, как в пекарне, когда он рассуждал о панках и анархизме или рассказывал о своей шизофреничке Мадлен. – Потому что я он и есть. Говорю же – у меня нет своей позиции. Я – это всё. Я – что угодно! Я – всё, что ты могла пережить, от самого плохого до самого хорошего!.. Абсолютная адаптивность.
Алиса улыбнулась. До чего по-детски, самонадеянно это звучит.
Но – почему-то – завораживает.
– Ищешь своё отражение в других, достраиваешь себя по их словам и мыслям. Да, всё правильно – всем людям с пограничкой тяжело в одиночестве, они не могут без общения. – (А психопаты не могут без него просто потому, что питаются другими, как паразиты. Перемещаются от жертвы к жертве, забавляются с разными игрушками – но ничто не заполняет ненасытную чёрную дыру внутри. Изучая нежные черты Даниэля, Алиса не стала говорить это вслух). – Быстро мы с тобой дошли до таких тем, – нервно улыбаясь, сказала она. – Но всё равно я не могу согласиться с тем, что одиночество влияет только негативно. Мне кажется, и людям с такими проблемами, как у тебя, иногда важно побыть наедине с собой – как раз чтобы «достроить» то, чего им не хватает…
– Нет! – твёрдым низким голосом оборвал Даниэль – и требовательно постучал ногтем по бокалу. Алиса плеснула туда ещё вина, почему-то решив подчиниться. – Мне не надо себя достраивать, понимаете, леди Райт?! Мне надо, чтобы меня подавляли! Чтобы меня достраивал мой человек! – (Он сделал странный жест – будто выжимал мокрую тряпку или сворачивал шею курице. Что-то в его обольстительно-тяжёлом взгляде подсказало Алисе, что второе сравнение вернее). – Я отдаюсь такому человеку полностью. А всё остальное – похуй!..
Ещё один жест – теперь пренебрежительно-аристократическое отбрасывание; стряхивает пыль с пальцев. Пыль – или горстку бесполезного пепла, в который превратил чьё-то сердце? Алиса скептически хмыкнула.
– Я вроде бы и понимаю, но… А как же выбор? Как же диалог? Ведь человека нельзя лепить, будто из глины.
– Меня – можно! И нужно! – весело кусая губы, прошипел Даниэль. – Я психопат-пограник, твою мать!.. Мне врач объяснил, как во мне всё это работает!
– Удивительно, на самом деле, что ты настолько всё это осознаёшь и понимаешь, – отметила она. – Особенно – в двадцать один год.
– Почему? – его глаза сверкнули детским любопытством.
Любишь, когда тебя хвалят, да? Подробно, аргументированно хвалят. Не просто говорят: «Ты красивый» или «Тебе идёт это пальто», – а объясняют, почему. Интересно.