– Я не слушаю панк-рок, извини.
– Так на могиле и напишем!..
– Значит, «модный готичный гранд-вавилонский мальчик»? – вспоминая его пальто и пиджак, ласково повторила она – пока он увлечённо искал песню в своих бесконечных плейлистах. Весьма меткое определение. – Новая эпоха, наступившая после ирокеза, цепей и шипов?
– Именно! Ну, точнее, между ними была ещё одна эпоха… Так, вот, слушаем!
Даниэль включил песню, ёрзая на краю постели от нетерпения, – и Алиса едва сдержала разочарованный вздох. Раньше она описала бы эту тяжеловесную какофонию как-нибудь грубовато и однозначно – например, «кровь из ушей». Рок или альтернатива, где есть и гитарно-барабанная тяжесть живой музыки, и мелодичный лиризм, и эмоции – одно; а эти рычащие отчаянные вопли под невнятный грохот – чистый хаос, чистая боль, – другое.
Так было бы раньше. Теперь, слушая музыку, она почти никогда не ощущала, что ей что-то точно нравится – или точно не нравится. Просто дышала переливами, вдыхала настроение; впитывала всё неразборчиво, как губка.
Она стала всеядной. Может, у Даниэля просто тоже нет души? Может, отсюда и фанатичное стремление «отдаться своему человеку», отсюда и жадные поиски этого человека – снова и снова очаровываясь и разочаровываясь, разворачивая конфетки и бросая их недоеденными? Чтобы смягчить боль и ледяной холод, хлещущий сквозь чёрную дыру в груди?..
– Ну, как тебе?! – возбуждённо спросил Даниэль, перекрикивая музыку, с нервной подростковой жадностью дёргая головой ей в такт. Его пёстрые глаза пылали лесным пожаром.
– Не моё, если честно. Слишком… прямолинейно, – призналась Алиса, покорно вслушиваясь в текст. Бетонные коробки в спальном районе, бомжи и запах мочи в подъезде, разборки с битами и кастетами, обдолбанные девочки-малолетки, ищущие «закладку» в кустах… Стандартный, затёртый, набросанный грубыми простыми мазками образ гетто. – И манера исполнения не в моём вкусе. Извини, но с этими криками я половину слов не разбираю.
Она думала, что сейчас Даниэль разочарованно и презрительно поморщится, швырнув ей что-нибудь вроде «Ты не понимаешь!» – но он только весело засмеялся.
– Это нормально, нормально, так и должно быть!.. Панк-рок всегда прямолинеен. Я видел эти спальные районы, эти рабочие окраины, я там жил! – (Он интонировал с театральной чёткостью, хмурился, решительно давя пальцем на что-то невидимое – будто нажимал на кнопку). – Там всё именно так и есть – так, как здесь поётся. Панк-рок – отражение жизни.
– Да, я понимаю. Но ведь любая музыка – это искусство. А искусство не копирует жизнь, даже когда изображает её с натуры, – парировала Алиса. – В нём она наполняется чем-то новым, переосмысляется, она…
– Искусство должно быть простым! Для всех понятным! Для любого быдла вроде меня! – жарко перебил Даниэль, выключая песню – и тут же впился взглядом в экран, подбирая новую. Алиса со смесью тоски и умиления поняла, что ей предстоит провести остаток вечера, слушая панк-рок его бурной юности, погружаясь в тёмные воды его ностальгии. Впрочем, почему нет?.. Это, в конце концов, куда интереснее, чем смотреть с меланхолящим Ноэлем какой-нибудь глупенький стендап. – Иначе зачем оно вообще?! Зачем всякие сложности, иносказания, когда можно выразить всё прямо и просто?
– Ради красоты, – не задумываясь, ответила она, изучая его пылающее лицо. Вокруг серебристых «гвоздиков» в брови краснели слегка воспалённые припухлости; Даниэль беспокойно кусал губу, подавшись вперёд. – В искусстве есть красота – в отличие от жизненного материала, на основе которого оно создаётся.
– Не согласен! По-твоему получается, что искусство – самоцель! – тоном сурового судьи-обличителя заявил Даниэль.
– Так и есть. Искусство не обязано иметь каких-либо целей, помимо себя самого, – забавляясь его взъерошенным протестом, сказала Алиса. – Не обязано кого-то учить или спасать, например. Или быть кому-то понятным. Я всегда так считала.
– Не согласен! Слушай!..
Кончик его пальца опустился на экран телефона – бескомпромиссно, как молоточек судьи. Алиса напряглась, тревожно ожидая панк-рока, – но заиграло нечто совсем другое. Печальные гитарные переливы, чуть гнусавый мужской голос, шлейф меланхоличной морской истории – боли, которую уже ничего не исцелит, одиночества, которое ничего не заполнит.