«Негативный опыт – тоже опыт, не так ли?
Утопи меня, как котёнка.
Буду помнить тебя едва ли,
Погружаясь в морскую синь…
Рагнарёк, Рагнарёк! Умирают боги,
И Фенрир…»[1]
– …пожирает солнце, – договорила Алиса, не дослушав строку, – одновременно с певцом. Даниэль округлил глаза.
– Ты что, уже её слышала?
– Нет, просто знаю про волка Фенрира. В скандинавской мифологии он должен сожрать солнце, когда миру придёт конец, когда настанет Рагнарёк… Мне вообще нравится, как тут это всё обыграно. Море – оно и губит, и перерождает. И валькирии, и недостижимая Вальгалла взаимной любви, и негативный опыт любви безответной – или измены, обмана, холодности… «Ты за шкирку меня тащишь к воде» – одиночество человека в мире, беспомощность. Безысходное одиночество – как у слепого котёнка, которого скоро утопят. И на фоне этого – такие мощные, гремящие мотивы из скандинавских мифов. – (Она осеклась, увидев восхищённый взгляд Даниэля, его приоткрытый вишнёво-яркий рот). – Необычно.
– Да-да-да, так и есть! Это такой, ну… Внежанровый нуарный исполнитель. И у него куча отсылок, он часто обыгрывает скандинавскую или какую-то ещё мифологию. – (Взбудораженно улыбаясь, Даниэль вдруг по-кошачьи гибко скользнул с дивана на пол – и устроился на полу, рядом с её стулом). – Знаешь, мне очень нравится, как ты анализируешь. Это чертовски приятно слушать!.. А насчёт этого что скажешь?
Другая группа – но снова нуар: рвано-печальные всплески аккордеона, надсадно-долгий проигрыш, атмосфера блужданий по кругу в сумерках, среди сигарного дыма, абсента и фонарей. Богемный Париж девятнадцатого века – или сам Гранд-Вавилон двадцать первого?.. Высокий и странный – почти нечеловеческий на самых режущих нотах – голос солиста; надрыв на грани с истерикой, хрупкая нервная дрожь на растянутых гласных.
«Одна идеальна,
Другая – не очень,
Третья порочна,
В целом их много.
В карманах убого,
Одна недотрога,
Эта убога,
А эта нормальна.
А мне одиноко.
Мне одиноко.
Мне одиноко.
Мне одиноко…»[2]
Тревожный речитатив, от полушёпота – до визга, до крика, полного животной боли, животного отчаяния; Алиса видела, что руки Даниэля покрылись мурашками. Всё-таки на него отлично действуют крики. Открытые, ярко-демонстративные проявления страданий. Крики; не тишина.
Будто бы пытаясь сесть поудобнее, Даниэль опёрся локтем о стул Алисы – с кошачьей аккуратностью, бережно, не касаясь её бедра. А потом – пододвинулся чуть ближе. Совсем чуть-чуть – на пару миллиметров. Хирургическая точность.
Я знаю, что ты делаешь. Алиса прикусила щёку изнутри, чтобы не улыбнуться улыбкой торжества, и позволила его локтю соприкоснуться со своей ладонью, тихо лежащей на бедре. Даниэль замер, не глядя на неё – и не думая отодвигаться. Значит, не случайно. Свет лампы плясал на его густых, заманчиво-пушистых прядях, на шее, на нежно-беззащитных линиях ушей, на серебристом кресте серёжки. Укусить. Глядя сверху вниз на его затылок, Алиса осторожно – кончиками пальцев – коснулась его локтя. Провела по бугоркам мурашек, по сетчатым контурам паутины, властно занявшей предплечье. Сегодня он сказал, что ненавидит и боится пауков. Зачем же тогда тату-паутина? Чтобы себя помучить? Как и все эти песни и девушки?..
«…Ты идеальна –
Хотя что я знаю
Об идеалах?!
Замыленным оком
В мутные окна
Глядя на разных,
Я вспоминаю
Тебя, и ужасно
Мне одиноко.
Мне одиноко!
Мне одиноко!..»
Бессильные крики падшего ангела, раненого зверя, захлёбывающийся в судорогах аккордеон. Когда последние аккорды песни смолкли, Даниэль подозрительно долго не поднимал взгляд. Алиса поняла, что он почти плачет.
Сентиментальность психопата? Луиджи ведь тоже плакал над песнями и фильмами. И Ди плакала. Над любой дурацкой мелодрамой. Даже над видео с YouTube, где кто-нибудь умилённо говорил о своей семье – например, о том, как ухаживает за больной бабушкой. И Ди, и Луиджи в такие моменты явно было бы бесполезно напоминать, как они сами относятся к своим родным – и как говорят о них, с какой гневной грязью.