Просто сентиментальность психопата – или там, внутри, в глубине чёрной дыры, всё-таки не пусто?
А впрочем – какая разница?..
Ди, Луиджи. Слишком много памяти сегодня; слишком много имён из прошлого. Алиса встряхнула головой.
– Тяжёлая песня. Такое… экзистенциальное, вселенское одиночество. Тотальное обесценивание человеческих связей. И любви. Прямо Дон-Жуан.
– Дон-Жуан? – тихо переспросил Даниэль, поднимая голову. Его безумные пёстрые глаза – влажные глаза – теперь были совсем близко; Алиса перевела дыхание.
– Да. Незадолго до того, как его забрала статуя Командора, – увидев морщинку недоумения между красивых чёрных бровей, она пояснила: – Командор был мужем одной из дам Дон-Жуана – донны Анны. Есть разные версии легенды, но общая суть сводится к тому, что он надругался над памятником Командору – пришёл в склеп и пригласил статую на ужин. И она пришла, шагая каменными ногами. И забрала Дон-Жуана в ад за его грехи… Как-то так.
– «Ты идеальна – хотя что я знаю об идеалах»? – низким грудным голосом проговорил Даниэль, не отрывая взгляд от её лица; его зрачки блуждающе подрагивали, зелёное пятно в левом глазу наползало на желтовато-карие и серые участки. Он поправил чёлку, улыбаясь; теперь в изгибе его атласно-розовых губ было что-то особенно обольстительное. Улыбка одинокого падшего ангела – того самого, исстрадавшегося, из песни. – Мне правда очень нравится, как ты анализируешь! Столько всяких ассоциаций…
– Ну, я же переводчик-филолог. И писатель. – (Алиса осторожно отодвинула руку. Она знала, что сейчас должна первой разорвать контакт. Просто так – чтобы он больше ценил; преодолев нежелание). – Очень много тяжёлой неприкаянности в этой песне. Потому и подумала о Дон-Жуане… Ты весь горишь. Кожа очень горячая. Тебе не плохо?
– Плохо! – (Энергично кивнув, Даниэль провёл рукой по влажному лбу – и засмеялся). – Заболеваю, кажется, как и говорил… Грёбаный жар. Но ничего страшного.
– Может, воды? Или лучше ложись, полежи?
– Нет-нет, не надо! Сейчас, хотел тебе ещё одну песню показать… – уютно подбирая под себя ноги, пробормотал он. Алиса вздохнула. Видеть его вот так – внизу, рядом со своим стулом; в этом есть что-то волнующее. Чертовски волнующее. Хочется провести каблуком по этому утончённо-модельному, нервному совершенству. Если каблук не запутается в его цепях, паутинах и черепах. – Возбудила ты меня, блин!..
– Да всё что-то никак, – хмыкнув, пошутила Алиса. Кажется, пора переходить к более прямолинейной атаке. Сегодня – сплошные шаги ва-банк. Даниэль вскинул голову, улыбаясь; в его глазах плясали весёлые порочные искорки – ни следа отторжения, смущения или обиды.
– Не понимаете Вы, леди Райт, сути возбуждения!.. Вот, слушай!
Песня за песней, краткий анализ за кратким анализом; Алиса выключила свет, оставив только ночник на подоконнике, – и вечер сбивался в один горячий взбудораженный ком. Она снова и снова говорила и слушала, слушала и говорила – всё, что приходит в голову: мысли, образы; она давно знала, что её ум, её способность чувствовать тексты и людей обольщают – порой не меньше, а то и больше, чем красота Даниэля. Красота эфемерна, мгновенна, зависит от капризной игры тьмы и света, от прихотливой кардиограммы настроений картины и зрителя. А то, что есть в ней, – никуда не денется.
То, что есть в ней, теперь навсегда напитано властной тьмой. Спасибо мэру Гранд-Вавилона.
Я хочу, чтобы ты был моим.
Эта мысль родилась нелепо, бессвязно – слишком глобально, слишком ни к чему; родилась, пока Даниэль с доверчивым восхищением улыбался, слушая, как она разбирает песни, пока спорил с ней о панк-роке и анархизме, пока тяжело дышал и облизывал пересохшие губы, отдаваясь во власть лихорадки. Его всё сильнее дёргало, сводило, подбрасывало – руки, ноги, корпус, внезапная и резкая – на пару секунд, не больше, – скрюченность пальцев. Мраморный лоб покрыли хрустальные бусинки пота – и больше он совсем не казался мраморным. Обычный человеческий лоб; мокрые прядки, прилипшие к нему; прекрасные кошачьи глаза, полуприкрытые в полубреду.