– Мм, вон что… И что будет, если тебя включить? Или выключить?
– Не знаю. Зависит от ситуации. – (Даниэля дёрнуло новой злобной волной – всего, с головы до ног. Алиса стиснула его крепче; он поморщился, озлобленно шипя). – Блять… Бесит. Ты говорила, что болела анорексией. Каково это? Наверное, ты при этом вообще ненавидишь себя, своё тело, да?
Отчаянной скороговоркой, стиснув зубы, содрогаясь; видно, что ему неважно, что именно она скажет, – важно только говорить самому и слышать ответы, только отвлечься от пожирающего изнутри огня. Алиса вздохнула.
– Да, очень сильно ненавидишь. Не принимаешь. – (Склониться ближе, ближе – изучая черты, впитывая хриплое дыхание, купаясь в лихорадочном жаре). – Помню, как смотрела на себя в зеркало общажной душевой – и просто сдохнуть хотела от отвращения. Эти рёбра торчащие, эти кости… Ничего красивого. Но уже не могла остановиться. Хотелось, знаешь, схлопнуться, как будто вообще не существовать. Мне было мерзко есть, мерзко чувствовать себя сытой, и… – (Всё ближе, ближе, ближе; губы – запах – бархатистый шёлк кожи – тугие изысканно-хищные линии – спрятанная под покровом ресниц безумная пестрота глаз. Проклятье). – В общем, такое себе. Я…
Не помня себя, не помня метель, не помня ничего из концов и начал, приникнуть к его губам. Они жгут, как открытое пламя; лесной пожар, пожирающий бабочку. Пожирающий всё, что к нему приближается. Тугие, тонкие, плавные линии; нежные, покорно подставляющиеся, умело-усталые движения языка. Усталые – но он распаляется.
Застыть – ближе – запустить пальцы в кошачью пушистость волос, впиться в шею, вдыхая дикую медовую смесь вкуса и запаха. Слушать стон, вкушать судороги, ненасытно касаться-касаться-касаться. Везде, докуда дотягиваюсь. Повсюду.
Хочу, чтобы ты был моим. Ты должен стать моим.
Насколько это порочно – трахнуть больного человека на грани припадка?
Трахнуть – это слово моё? Или просто он потом обвинит меня так?..
– У тебя очень нежные руки, – тихо и измождённо выдохнул Даниэль, когда поцелуй прервался. Алиса впилась ещё – в шею, в ухо, в металлический вкус серёжки; он снова застонал, жмурясь. – Я… Прости, что сегодня я болен.
– Ничего. – (Как странно он извиняется. «Прости, что я не смогу полноценно исполнить твою волю, моя госпожа»? «Прости, что программа будет работать со сбоями»?..). – Это ты прости, что не удержалась.
– Ничего. – (Порочная, по-лисьи хитрая улыбка – не открывая глаз, только длинные ресницы кокетливо подрагивают). – Я бы тоже, глядя на себя, не удержался.
Какое бесстыжее, наглое признание своей красоты. Бесподобно, нарциссично, чудовищно. Алиса зарычала, набрасываясь на него; река лавы в ней пожирала последние препятствия.
Сука. Какая же ты сука – как всё это женственно, как пассивно, как нездорово.
Как – именно так, как я люблю. Ты должен быть моим.
Стянуть всё оставшееся, выключить свет, падать глубже и глубже в хищную бездну. Раниться о зубы и клыки, стоны и судороги; роза, изъеденная червями – прекрасная роза, но больная, насквозь больная, охваченная пламенем лихорадки, – но разве это портит её красоту? Разве это заставляет желать её меньше?.. Нет – больше, намного больше; нездоровость – часть розы. Хочется не думать – только прыгнуть бездумно в гибельный лабиринт, в озеро из шипов, шелковистых алых лепестков и крови. Терпко-сладкий вкус губ, языка и пальцев, безумный блеск глаз, потные прядки волос, нежные упоённые стоны, особенно чутко – в ответ на массаж головы и покусывание ушей; девичьи, беспомощно-покорные реакции. Рабские. Ему нравится кому-то принадлежать.
Всегда ли это так?
Татуировки, цепочки, гвоздики – только больше, больше сладких сложностей и препятствий; блуждать по лабиринту, растворяясь в чужой лихорадке, в чужой агонии, чувствуя только горячий запах и вкус. Соль внизу, горячая пылкая твёрдость; выгибайся, шипи, подавайся навстречу бёдрами, путаясь пальцами в моих волосах. Эта совершенная, гибельная, актёрски выверенная красота – моя, пусть на краткий миг до того, как опустится занавес; МОЯ – вся роза, охваченная пламенем, вся роза, изъеденная червями. Грехи, боль, пёстрое опаловое безумие, безысходное одиночество среди сотен женщин, безысходный гнев среди сотен драк. Жажда убить – жажда взять; и то, и другое значит – проникнуть внутрь, под кожу, быть хищником, а не жертвой. Выиграть. Остаться живым.