Алиса грустно улыбнулась, ставя аудиосообщение на паузу. Актёрски-преувеличенные страдания Даниэля, с одной стороны, рвали сердце жалостью, отчаянным материнским желанием обнять, обогреть, вылечить, закормить лекарствами до полного исцеления и сладостями – до состояния, когда сладостей уже не хочется; с другой стороны, вызывали смех – весь этот поток жалоб на головную боль и тошноту, все эти причитания и мученические стоны. Мученические – но, чёрт побери, эротичные; порочно-эротичные, как истыканный стрелами обнажённый святой Себастьян на картинах болонской школы. Она самой себе стыдилась признаться, что это возбуждает её, – наверное, потому что до Даниэля даже в её опыте не было секса с человеком в полубреду и лихорадке.
– Мисс Райт, следующий респондент! – пробормотала застенчивая ассистентка – студентка, проходящая практику. Алиса улыбнулась, мельком взглянув на программу конференции; кто там следующий?..
Очередная конференция “Terra Incognita” была посвящена русской классической литературе – и большинство докладчиков, как водится, вещало либо о сурово-дидактичных мирах Толстого с мудрыми добрыми крестьянами, похотливыми женщинами-самками и дотошными описаниями всего – от диспозиции сражений до бантика на бальном платье семнадцатилетней барышни, – либо о психозно-выморочных мирах Достоевского с двойниками, револьверами, рулеткой, сожжёнными деньгами, бледными чахоточными женщинами, кричащими мужчинами в сюртуках и окровавленным топором среди жёлтых тесных двориков наподобие гранд-вавилонских. Алиса всегда предпочитала Достоевского, и переводить доклады о нём было легче. Сегодня, впрочем, был день интервью, а не докладов: господа литературоведы высказывались по эстетическим вопросам – как связанным, так и не связанным напрямую с темами их работ. Следующей жертвой Алисы должен был стать докладчик с многообещающей темой «Грушенька и Дмитрий Карамазов: «грозное чувство» или продажная любовь?»
Она неохотно отложила телефон и вздохнула. Несмотря на вульгарную вопросительную форму заголовка, тут есть над чем подумать: Грушенька, конечно, поехала за несчастным Митей на каторгу в Сибирь – но разве до этого её, как жадную кошку, не влекли исключительно его деньги? Шампанское, медведи, цыгане, бриллианты, туфли, сласти, шёлковые платки – всё, призванное потешить её чувственно-грубую красоту. Она жадно глотала материальное, не задумываясь о духовном, подменяя театральными истериками истинные, глубокие чувства и эмоции.
Может, Грушенька была психопаткой? Алиса задумалась. Этим, собственно, можно объяснить и её капризную жестокость, и страсть к деньгам, и поверхностный кошачий шарм, и привычку жить за счёт других, и жажду соблазнять и провоцировать их – как в случае праведника Алёши. В сущности, примитивный, плоский эмоциональный мир – но сколько страсти, сколько притяжения он почему-то вызывает.
Грушенька чертовски похожа на Ди. Именно чертовски. Странно, что раньше это не приходило ей в голову.
Они с Даниэлем поспали от силы пару часов и оба чувствовали себя неважно – но ему, конечно, теперь в разы хуже из-за разбушевавшейся болезни. Он писал ей весь день – так горестно и жалобно (хоть и не без самоиронии), что Алиса ещё не предложила – но уже точно знала, что предложит к нему зайти. С лекарствами и продуктами.
Ибо как оставить в беде такое прекрасное беззащитное существо?.. Три тысячи в конверте – «Грушеньке, цыплёночку». Она вздрогнула; что за чушь лезет в голову?
«Ох, мне очень жаль. Крепись», – поспешно написала она, с дежурной улыбкой усаживаясь в своё кресло – между журналисткой, усталой девушкой с волосами цвета чахлого салата и проколотым носом, и респондентом – грузным литературоведом, маленьким и плотно сбитым, как розовый колобок. Белый свет резал глаза; оператор, сквозь зубы матерясь по-польски, настраивал камеру.
Грушенька в юности была влюблена в поляка. Профессор Базиле говорил, что для Достоевского выдать героиню за любого иностранца – особенно поляка – было худшим из наказаний; что поздний Достоевский стал ярым националистом. Но с благополучным богатым поляком Грушенька была бы счастлива явно меньше, чем с неуравновешенным Митей – с его страстями, цыганами и медведями.
Страстями.
Алиса прикусила губу, думая о гладкой, как молочно-золотистый шёлк, горячей коже Даниэля, о гибких хищных линиях его плеч и спины, об упоительно-пушистой густоте его волос, бархатно перетекающей между пальцами, о его умелых, размеренно-чувственных поцелуях на своей груди и шее, о чёрной вязи тату, испещривших его юное тело, будто ордена за победы над психотравмами, о том, как он упруго дёргался в судорогах, как шипел и тихонько постанывал, подаваясь бёдрами ей навстречу, как всё смелее наваливался на неё своей тёплой, ароматно-шипровой тяжестью, как хрипло прошептал: «Выключи свет», – перед тем, как всё началось, – странно, трепетно, словно стеснялся… Утром она встала пораньше, чтобы приготовить завтрак ему и себе – нарезать хлеб, сыр, фрукты, сделать кофе. Растрёпанный Даниэль, чуть припухший от вина и заспанности, зевал, тёр кошачьи пёстрые глаза, почёсывался и бормотал «Спасибо» – и всё это было не так совершенно, не так обольстительно, как вчера, но по-своему ещё более прекрасно. Сколько в нём этой детской беззащитности, сколько силы – и в то же время чего-то грустного, хрупкого. Брошенности? Неприкаянности?..