– Мисс Райт?.. – промямлила ассистентка.
…После работы Алиса отправилась домой, опьянённая всё той же странной радостью. Ей не хотелось думать – хотелось лишь раствориться в странном стихийном «сейчас». А если и думать – то только о нервных, блестящих блеском безумия – то ли притягательным, то ли ужасным – пёстрых глазах Даниэля; глазах Иуды – или Христа?.. Он манипулятор-психопат – значит, лгун, Иуда; но он всё время твердит, что у него комплекс героя, комплекс спасителя, что он «спасал» всех своих женщин от ужасных порочных мужчин, которые «обижали» их. Как же это сходится? Особенно пряную тонкость эти высказывания приобретают, когда соотносишь их с другими подробностями его прошлого – с тем, что кто-то из его бывших спился, кто-то (по его выражению) «сторчался», кто-то «то ли умер, то ли в психушке». Странный выходит героизм, странная спасительность. Но – чем больше Алиса думала об этой странности, тем больше она пьянила её, как молодое вино. Он ведь так уверен в том, что говорит. Это очаровательно.
Привычная душно-потная толпа в метро, привычные кружева фасадов под пасмурным, рано темнеющим зимним небом, привычная бежево-зелёная квартира – милая, словно жилище маленькой феи, слишком мило-слащавая для неё, – всё это вдруг высветилось иначе, стало объёмным и ярким. Всё – только из-за того, что она скоро пойдёт к Даниэлю с продуктами и лекарствами.
Какой весёлый вздор. Давно с ней такого не было.
Покупая жаропонижающее и обезболивающее в облаке резкого аптечного запаха, Алиса на секунду задумалась: если бы Ноэль знал о Даниэле, что бы он сказал? Скорее всего, ему было бы плевать. Хотя – может, это, наоборот, обострило бы его угасающий (или, точнее, хронически угасший – вечно полуживой, подобно эрекции импотента) интерес: ведь добыча ускользает, ведь он почему-то перестаёт быть для неё центром вселенной. Да, она не нужна ему – но как же так? Как это – «перестаёт» – он-то, утончённый венец дьявольского творения?! Кроме того, это бы облегчило его положение: никакой ответственности, всё как он любит. Добыча ускользает; самка теперь не его, а чужая – значит, можно проявляться и поактивнее, ведь за это ничего не будет. У Алисы сводило скулы от этих мыслей. Поморщившись, она отмахнулась от них.
«…Я ни с кем не могу долго общаться – это моя проблема. Но только не обижайся, дело не в тебе. Ты точно отличаешься от других».
Точно отличаешься от других. Она вдохнула холодный ночной воздух, посмотрела в иссиня-чёрное небо над желтоватыми стенами в облезшей лепнине – и улыбнулась.
К чёрту Ноэля и все его «не могу».
Гуманитарная помощь, значит?.. «Я всегда беру то, что дают. Потому что а смысл отказываться? Если мне предлагают – что угодно: еду, подарки, деньги, – беру. А вот в долг никогда не беру. И долги не возвращаю», – говорил Даниэль вчера. Какой спокойно-искренний цинизм; это даже восхищает честностью. Итак, замороженные бифштексы, немного овощей, хлеб, сыр, кисть винограда, упаковка печенья, вода, чай… Наверное, достаточно? Алиса подумала – и бросила в корзину ещё чипсы со вкусом острых крылышек. Он сказал, что слишком любит острое – и это убило его вкусовые рецепторы.
Впрочем, в других смыслах его вкусовые рецепторы вполне живы. По крайней мере, пока так кажется.
Гололёд в окрестностях улицы Даниэля неприятно её удивил – она шла по этому скользкому, вылизанному ветром зеркалу, ругаясь сквозь зубы и то и дело скользя. Правда, потом ей снова становилось весело: это ли не приключение – брести с пакетом к едва знакомому красивому мальчику, неуклюже пытаясь балансировать на льду?.. Окна светились маслянисто-жёлтым, лиловым – или чернели беззубыми провалами в пустоту; дома теряли роскошь лепнины, сохраняя только скромные стены со сдержанными и редкими архитектурными изысками. В основном – жёлтые стены; жёлтые, как в Петербурге Достоевского, как в лихорадочных снах умирающего. Прохожие в этой спальной части центра попадались редко, и немалая их часть плохо держалась на ногах – от алкоголя или каких-то ещё веществ. Лавируя между льдом, сугробами и пьяницами, дыша прохладным влажным воздухом, повинуясь пульсу романтически-бессмысленной музыки в наушниках, Алиса наконец вышла к улице Даниэля. Вездесущий круглосуточный продуктовый, парикмахерская, стоматологический кабинет – и труба какой-то фабрики, дымящая вдали. На верхушке трубы горел красный огонёк – зловеще, как око Саурона в Мордоре. Глаз дьявола.