Половина Севильской улицы была перерыта: промёрзлая земля лежала перед Алисой бесприютно, как вскрытый труп, и из неё торчали трубы. «Проезд запрещён! Проход запрещён!» – сурово гласили таблички. Рядом с магазинчиком стоял рекламный щит; какими-то сложными ассоциативными путями подводя к информации о новом тарифе мобильной сети, на нём чернела надпись: «Как ощущать себя хорошим человеком, если в школе у тебя был «неуд» по поведению?» (Философский вопрос, – оценила Алиса. Действительно, как же?..). Стояла дикая, просто невозможная для центра Гранд-Вавилона тишина – будто на окраине или в крошечном провинциальном городке. Дорогу Алисе, зябко пригибаясь к земле, перебежала беременная серая кошка; от труб в ремонте несло затхлой вонью. Вздохнув, она пошла в обход и прошла по деревянному переходу, проложенному через трупно-трубное вскрытие; под крышей перехода мерцали багровые круглые фонарики, чем-то напоминающие о Китае или Японии.
В темноте она не сразу поняла, как подобраться к дому номер шестнадцать: перекопанная земля плавно переходила в сугробы, мёрзлые обледенелые участки и железные перекрытия – защиту от нежеланных машин. Между ямами и перекрытиями бугрились булыжники и застывшая грязь; шагая по всему этому с тяжёлым пакетом наперевес, Алиса ругалась сквозь зубы – и пыталась не расхохотаться, думая, как нелепо было бы сейчас упасть или подвернуть ногу. Ещё было сложно привыкнуть к отсутствию людей и автомобильного гула (оказалось, центр приучает к этому фоновому шуму прочнее, чем студенческая молодость – к алкоголю); Алиса сверилась с картами – и наконец набрела на нужную парадную.
Дом был жемчужно-серым – светился во тьме инфернально, как кожа обнажённой Грушеньки при свете луны. Продажная пышная красота. Часть фасада пряталась за неопрятной, заляпанной краской и опилками плёнкой, накинутой на строительные леса. Реставрация – вечный процесс в архитектурном разврате Гранд-Вавилона. Алиса вспомнила обросший лесами отель «Бонжур», свой первый приезд в этот город – и улыбнулась, доставая телефон.
«Я на месте… Кажется. Не уверена. Тут леса, плёнка, и всё огорожено».
«О, леса! Отлично!» – почему-то обрадовался Даниэль – и через минуту она услышала приглашающий писк домофона.
Он открыл в одной майке и домашних трико, ёжась от холода, – и приветливо улыбнулся, хотя был бледен, как мертвец.
– Заходите, леди Райт. Ох, как много гуманитарки, жэ-эсть!
Смешно растянув слово «жесть», Даниэль всплеснул руками и забрал у неё пакет. Всё же до чего странное лицо – красивое, как у ангела, беспощадное, как у палача, яркое, как у безумца. Увидев тонкие черты и кошачьи глаза Даниэля, она ощутила смесь желания и нежности. Нежности сегодня было гораздо больше.
Тёмный коридор, первая дверь налево, замок с цифровым кодом; внутри находилась стандартная для центра Гранд-Вавилона квартира, поделённая на несколько крошечных студий – уголков на съём. В конце коридора угрюмо ворчала стиральная машина; пол, выложенный чёрно-белой плиткой, напоминал грязную шахматную доску; из-за каких-то дверей доносилась музыка, из-за каких-то – юные голоса. Даниэль резким и лёгким движением толкнул одну из дверей – и тут же набросился на пакет.
– О, еда!.. Спасибо тебе, это прям круто!
Распотрошив «гуманитарку», он обнаружил готовый обед, который Алиса купила в кафе по пути – и жадно, даже не разогревая, открыл пластиковый контейнер. Алиса разулась, осматриваясь.
Студия была тесной – точнее, чудовищно тесной. Трудно представить, как тут может жить один человек, – не то что больше. Высокий потолок девятнадцатого века позволил хозяевам сделать уголок двухуровневым: спальное место в закутке наверху, всё остальное – внизу; из тёмной преисподней в чуть более светлый рай вела деревянная приставная лесенка. Узкий-преузкий коридорчик с затоптанным полом – стены почти вжимаются в плечи; груда обуви на полу, груда одежды на настенной вешалке – от кожаной куртки с шипами и панковскими нашивками (надо признать, довольно устрашающей) до того самого элегантного длинного пальто. Неудивительно: всё это здесь просто некуда больше вешать и ставить. Дальше – скромный кухонный уголок с проржавевшей раковиной и варочной панелью не первой чистоты. По столу в беспорядке расставлен негустой запас посуды – кружки в следах чая, миска с завитками лапши быстрого приготовления. На полу, на стенах, на клеёнке на столе – какие-то пятна. Под лесенкой гудит холодильник, дальше выстроились узкий, как гроб, тёмно-синий диван, комод, который, по-видимому, заменяет шкаф и вообще все места для хранения вещей, колченогая красная табуретка. Повсюду – захламлённые настенные полочки (пластиковые, как в душе), крючки с вещами; на одном из крючков полотенце, на другом – тот самый стильный пиджак. Стены заклеены плотно, будто в комнате подростка: флаг Великобритании (почему-то; Алиса невольно вспомнила флаг Америки в новом жилище Ноэля), какие-то коллажи и рисунки (на одном из рисунков – Даниэль: красивая срисовка с одной из его удачных фотографий в анфас, с эротично расстёгнутым воротом рубашки; в углу – цитата из песни: «Первая встречная, люби меня вечно»; весьма символично), оленёнок, вырезанный из чёрного бархатного картона. (Почему, откуда оленёнок?.. Даниэль ассоциировался у Алисы с каким угодно животным – но точно не с кротким оленем. Олень – это Поль). На полочках и широком подоконнике – галстуки, флакончики парфюма, телефоны с расколотым стеклом (почему-то – несколько), скомканные пакеты, чистящие средства, какие-то бумажки и тюбики; всё в стандартном мужском беспорядке. Наверху, под потолком – матрас с разворошённой постелью, ещё одна куча хлама (поменьше) и заклеенный скотчем старенький ноутбук.